Общепризнано: не послушное соглашательство с авторитарными режимами, не приспособленчество к ним, не охранительство рождают незаёмную, смелую мысль, исполненную высокой гражданственности, а неподвластность, сопротивляемость, оппозиционность. Истина из разряда вечных, в который уже раз заново подтверждаемая научным и общественным авторитетом Юрия Афанасьева. На этот раз в статье «Я хотел бы увидеть Россию расколдованной («Новая газета», 2009, 27 мая), где предпринят развернуто проблемный, концептуальный анализ президентского указа о создании «Комиссии по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России».
В потоке оперативных откликов на указ статья Ю. Афанасьева не единственная не аллилуйная, но бесспорно лучшая и наиболее исчерпывающая в изложении подспудных мотивов, беспрецедентно вызвавших директивное вторжение высшей власти в специфические проблемы исторической науки. Сначала – указующие, постановочно-установочные наставления и поучения В.В. Путина на ново-огаревской встрече (июнь 2007 года) с преподавателями общественных наук, жестко регламентировавшей, о чем и как писать и соответственно не писать ученым-историкам. Сейчас – указ от имени Д.А. Медведева. С чего вдруг так густо?
С того, разъясняет Ю. Афанасьев, что создание новоявленной припрезидентской ЧК – «лишь эпизод в череде продуманных и последовательных действий путинцев по увековечиванию своего режима». Если на этот и другие взаимосвязанные факты «посмотреть именно как на тенденцию, становится очевидно: мы живем во время очередного преображения российской власти и государственности, закрепляющего наш отечественный традиционализм и российскую архаику». Отсюда и авторские определения нынешней России как государства корпоративного, патримониального, а в свете принятого указа еще и идеократического. Жестко диктовать «единственно правильную» версию отечественной истории ему жизненно необходимо для того, чтобы «обеспечить всеобъемлемость путинского властвования, его претензии на тотальную всеохватность в стране не только ресурсов и тел, но и умов. Идейное овладение прошлым превращает силу идеи в силу власти».
Таким превращением, настаивает Ю. Афанасьев, завершается становление постсоветской государственности «по существу как русской версии современного нацизма. В отличие от немецкого 1930–1940-х годов в нем нет идеи расового превосходства и стремления к мировому господству на ее основе (хотя, к стыдобе нашей, сбивы на это тоже имеют немалое место! – В. О.). Русский нацизм сейчас приобретает завершенную форму в претензии на превосходство уникальной и неповторимой русской государственности и державности».
Но вот закавыка: мобилизуя историческую науку на верноподданническую обслугу «суверенно демократической» власти и утоление ее жгучей жажды легитимизировать себя любой ценой, указ оставляет множество неясностей, что именно является фальсификацией и без того по-советски сфальсифицированной истории и, стало быть, наносит непоправимый ущерб государственному престижу России и патриотическим чувствам россиян. Едва ли не единственное, что следует со всей определенностью, так это недозволенность уподоблений сталинской и гитлеровской диктатур, запрет на выявление типологических параллелей между ними. Даром что оба фюрера изрядно преуспели в стремлении перещеголять в зверствах друг друга…
Помимо самого, ясное дело, Ю. Афанасьева, в монолитные полки злостных «фальсификаторов» явно норовит затесаться Даниил Гранин с его «Непраздничными мыслями накануне Дня Великой Победы» («Известия», 8 мая). Еще бы: ничтоже сумняшеся, демонстративно обнародовал страшные, а для Верховного главнокомандующего, будущего маршала и генералиссимуса позорные цифры. В первые 160 суток войны, которую тут же нарекут Отечественной, погибло более 2 млн. 840 тыс. человек. В 1941 году попали в плен и пропали без вести 2,5 млн. красноармейцев, причем только на Северо-Западном фронте, где воевал писатель, 150 тысяч. Осенью 1941 года под Вязьмой были окружены 37 дивизий. В брянском котле попали в плен и пропали без вести 190 тысяч. «Эти цифры – свидетельство не трусости солдата, а просчетов командования. Солдат тут был ни при чем. В любой войне были и будут военнопленные».
Мало того, что писатель-фронтовик оправдывает таким образом плен, так в придачу к этому убежденно считает черным пятном на лучезарном лике Победы внедрявшееся боевыми уставами и сталинскими приказами отношение к советским военнопленным как к заведомым предателям-изменникам. И противопоставляет такому варварству отношение цивилизованное, узаконенное в США и во Франции. Да и в дореволюционной России, где действовало «Положение о военнопленных», которое предусматривало: «Воинские чины, взятые в плен, по прибытии из плена получают … жалованье со дня последнего довольствия на службе за всё время нахождения в плену … Семейство их получает половину того содержания, которое их главы получали на службе в день взятия в плен, вплоть до возвращения из плена, или назначение пенсии в случае смерти в плену»…
Дальше – больше. В конце войны, размышляет, идя по ее кровавым следам, совестливый писатель-гуманист, «немец уже был сломлен. Почему же мы не дали народам самим решать свою судьбу? Я вижу в этом проявление имперского мышления, причем не только советского, сталинского, но и наших союзников по антигитлеровской коалиции. В Берлин хотели войти все».
Но если «берлинская мясорубка» притормозила стремительное продвижение генерала Эйзенхауэра, то «какая стратегия стояла за 300 тысячами солдатских жизней, беспощадно и неоправданно положенных» маршалом Жуковым всего «за неделю до окончательного падения врага? Наши солдаты бессмысленно погибли накануне Победы. С момента перехода границы всё должно было измеряться возможными потерями живой силы. Одно дело, когда мы спасали свою страну, а дальше наши действия решала цена человеческой жизни, и только она». Но именно эта цена и не бралась в расчет советским командованием: не до сбережения жизней, если главное во что бы то ни стало упредить союзников, ворваться в уже поверженный, но еще не капитулировавший Берлин первыми. Вот и вся стратегическая недолга!..
В лад с Даниилом Граниным «фальсификаторски» судит о финальной «битве за Берлин» Борис Васильев, тоже писатель-фронтовик. И, не боясь омрачить свое 85-летие – публикация в «Известиях» (28 мая) как раз и приурочена к юбилейной дате – горькой памятью войны, по-солдатски отважно вбивает клин между прославленными сталинскими маршалами Победы. «Маршал Жуков был предельно жесток к солдатам, не щадил их. Знаменитой стала его фраза: «Ничего, бабы новых нарожают!». Лучшим полководцем Красной Армии был Константин Константинович Рокоссовский. Погибших солдат на его счету было на порядок меньше, чем у остальных»…
Нет, как ни славословить указ о противодействии историческим фальсификациям, подобным «фальсификациям» Второй мировой войны, но даже в строгом соответствии с ним не понять, не раскрыть и множества других, не столь именитых, известных, как названные, куда более скромных судеб, которые, однако, зачастую сокрыты для разглашения.
Не так давно, например, по одному из общероссийских каналов центрального ТВ прошел сериал об Ольге Чеховой, поставленный в развлекательно-завлекательном ключе приключенческого детектива. Он вызвал разноречивые оценки. Но примечательно, что и пылкая его поклонница из числа читателей «Литературной газеты» (№ 24 от 10–16 июня) откровенно признает: «Конечно, история, рассказанная в сериале, во многом не совпадает с тем, что было в жизни реальной Ольги Чеховой. Наверное, именно поэтому фильм и называется «Легенда об Ольге», многое, конечно, домыслено сценаристами, так как в реальной биографии Чеховой много неясностей, а в своей автобиографической книге она всего рассказать просто не могла…» Поляризовала мнения и суждения ключевая загадка: была или не была русская актриса-невозвращенка, приближенная не к кому-нибудь, а к Гитлеру, сверхсекретным агентом НКВД и лично наркома госбезопасности Берии, вправду ли готовила покушение на фюрера, которое наверняка бы удалось, не запрети его с высокомудрым заглядом вперед сам Сталин?
Не берусь, да и не хочу, садясь не в свои сани, решать, а просто задаюсь головоломкой: сторонники какой из двух версий предстают фальсификаторами? Ведь одна исключает другую, и стать одновременно верными, правдивыми никак не могут. Исторический же указ об истории требует однозначных подходов и решений, разновариантные толкования ему противопоказаны, а гипотезы – тем более…
Свои недоумения, которые не проясняет, а лишь запутывает указ, подсказывает материал не только новейшей истории ХХ века, но и давней истории позднего средневековья. Так, отъявленно фальсификаторским назван многосерийный ТВ-фильм Андрея А. Эшпая «Иван Грозный». На его показательном разгроме заново всплыл из небытия Игорь Фроянов, в прошлом декан исторического факультета Санкт-Петербургского университета, снятый с должности в силу профнепригодности к руководящей научной и учебной работе.
Среди суровых нареканий несостоявшегося декана на зловредный фильм нелепость на нелепости. Вплоть до такой смехотворной: «Уже сам выбор актера на главную роль весьма показателен. Николай Черкасов и Александр Демидов явно несопоставимы и несоразмерны» («Литературная газета», № 23 от 3–9 июня). Спрашивается: кому, по этой абсурдной логике, надлежало великодушно отказаться от роли Гамлета, в которой снялся Смоктуновский, – Михаилу Козакову? Владимиру Высоцкому? Да и самому Смоктуновскому, выходит, не грех было бы вовремя вспомнить о великих предшественниках…
Но актерские перевоплощения для И. Фроянова – дело второстепенное. Главное не в них, а в интерпретации грозного царя, которого правдиво показал Эйзенштейн (о том, как его травили, клеймили, забыто напрочь), но исказил Эшпай. «Царь Иван Грозный при всех оговорках, связанных с «большой кровью» опричнины (при чем тут иронические кавычки, если действительно лилась кровь, к тому же большая? – В. О.), является одним из великих правителей России. Именно он завершил создание самодержавной власти в нашей стране как особой (свойственной лишь русской государственности) формы служения властителя Богу и народу, существовавшей вплоть до 1917 года. Именно он начал строительство Российской империи, наследием которой мы живы до сих пор. Это, вероятно, понимали, причем помимо сталинских наставлений, создатели старого кинофильма об Иване Грозном. К сожалению, это не поняли люди, снявшие сериал, хотя и раскрашенный отдельными мелодраматическими эпизодами, искусственно притянутыми к царю Ивану, но в целом развенчивающий его, превращая великого правителя в пигмея на царском троне». Угадываете раздраженные интонации «великого и мудрого»?..
Ничего не попишешь: не всем одокторенным ученым мужам дано здраво разуметь, что каждая эпоха, включая сталинскую и современную, предлагает свои толкования исторических событий и лиц, вносит в оценки их свои специфические, актуализированные мотивы. Но как быть, что делать рядовым читателям-зрителям, которые действительно не хотят фальсифицировать отечественную и мировую историю по рецептам апологета Ивана Грозного?
Им оставлен один выбор: не хочешь ходить в таких «фальсификаторах» – становись имперцем, монархистом-великодержавником. Для демократов-либералов, которых модно облаивать любым патриотистским шавкам из подворотен, никаких иных вариантов не предусмотрено. Хватит с них и того, что сериал поставлен на их потребу с одной-единственной сверхзадачей – «опорочить русского царя и представить его в самом неприглядном виде». Так наносится коварный «удар по идее и практике российского самодержавия как политической системы, подвергается поношению целый пласт русской истории».
Чем не злонамеренная фальсификация в прямой урон великодержавной России?! Ведь не кто другой, а она, повторяя Юрия Афанасьева, с чьей аналитической статьи начинались мои полемические заметки, плодотворно воплотила светоносную идею о том, будто только «за нами правда и добро, за ними – зло и кривда».
Если решительно не отречься от столь глобального разграничения современного мира на праведных «мы» и грешных «они» (а грешники – не одни ненавистные американцы, но еще и украинцы, грузины, эстонцы), то в зыбкой туманной дали растают итоговые вопросы ученого-историка-публициста, какими он куда как определенно завершает неотступные раздумья о «заколдованной» нашей стране. Или в лучшем случает прозвучат как не первоочередные программные, а сугубо риторические. Что и как надобно предпринять, совершить в обществе, чтобы не позволить «нынешнему режиму в очередной раз смутить освободившиеся умы, внедрить в них всё ту же убийственную мессианскую идею державного величия России? Как сформировать ту критическую массу, которая будет способна понять, зачем нужна Чрезвычайная комиссия по истории?»…
10–15 июня, 2009

P.S. Историки-энтузиасты, включая военных историков, уже поспешили послушно мобилизоваться на исполнение президентского указа и в духе его коллективно приняли 20 июня ведущее участие в телепередаче «Кто «прошляпил» начало войны?». Ее директивная суть: у Сталина, завистливо и мстительно опороченного Хрущевым, нет перед советским народом никакой вины за 1941 год. Виноваты генералы из Генштаба, а персонально – расстрелянные Павлов и его ближайшее по Западному фронту окружение. Из-за халатности и расхлябанности генералитета, своевольно не подчинявшегося сталинским приказам, расшатавшего воинскую дисциплину, Красная Армия оказалась не готова к гитлеровскому нападению. В то время как пограничные части, подчиненные «врагу народа» Берии, встретили войну в полной боевой готовности. Как и следовало ожидать, указ о противодействии фальсификациям истории не замедлил обернуться апологетикой Сталина и сталинизма, а рикошетом и Берии. Так кто же в результате фальсифицирует историю?..
20 июня 2009


P.P.S. Ретивое исполнение президентского указа почти незамедлительно, без привычных бюрократических проволочек не замедлило отозваться и на чиновно-административном уровне, скрепленном верхней палатой российского парламента перед уходом на летние вакации в последний предканикулярный день.
В начале июля российская делегация парламентской ассамблеи ОБСЕ с выдрессированным единодушием провалила рекомендательную резолюцию «Объединение разъединенной Европы: защита прав человека и гражданских свобод в ХХI веке в регионе ОБСЕ». Резолюция приурочивалась к грядущему 70-летию начала Второй мировой войны и в соответствии с замыслом Европарламента предлагала установить международный День памяти жертв сталинизма и нацизма. Предполагалось, что он будет отмечаться ежегодно 23 августа в скорбное ознаменование подписанного в 1939 году постыдного пакта Молотова-Риббентропа и, значит, Сталина-Гитлера.
Как огласил глава российской делегации на сессии ОБСЕ Александр Козловский, порочная идея Дня памяти жертв сталинизма и нацизма оскорбительна для России, так как уравнивает нацистский режим и политический режим в СССР, который внес «решающий вклад в разгром фашизма». Непризнание этого, заявил он, есть не что иное как «надругательство над историей».
Почему предлагаемый День памяти многомиллионных жертв умаляет победу Советского Союза над гитлеровской Германией, – ума не приложу. Разве что по принципу бузины в огороде и дядьки в Киеве. Мало того: принадлежа биографически к последнему российскому поколению нынешних 70-80-летних, которые хоть памятью детства, но помнят выстраданную ими войну, и которым вместо обещанного детства уготовили ленинградскую блокаду, откровенно признаю: пусть и в одном-единственном отношении у немецкого фюрера перед советским имелось несомненное преимущество. Он не заговаривал зубы утешительными байками, не вешал несъедобную лапшу на уши, а, не обольщая благостными иллюзиями, впрямую не таил людоедских намерений извести меня вместе с городом и страной. Или превратить в нерассуждающего, бессловесного славянского раба.
Так бы наверняка и случилось, если б Гитлеру не сломали хребет под Москвой, Сталинградом, Курском, в других эпохальных битвах Второй мировой. Кто сомневается – его печаль и забота. Я лично не сомневаюсь…
Заокномерно увязывая негативную позицию российской делегации на сессии ОБСЕ с президентским указом о фальсификации истории, московский корреспондент парижской «Русской мысли» (10-16 июля) обоснованно отмечает: только на первый взгляд он «имеет внешнего адресата – страны Балтии и Украину», а на самом деле направлен «против отечественной исторической науки. Многие советские мифы и мифологемы получают, таким образом, государственную подпитку».
Предканикулярное решение верхней палаты российского парламента, строго осудившей якобы раскольничьи рекомендации ОБСЕ,– до наглядности убедительное тому подтвержение…

10-20 июля


 

Руководству ТВ-канала «Культура»
Коллеги!
Я вам не какой-нибудь безызвестный графоман с улицы, а литератор, у которого есть какое-никакое имя, творческий авторитет и общественное положение. Поэтому ваше неуважение, проявленное ко мне, воспринимаю не иначе как глумливым оскорблением. Предварительно записав мой заранее подготовленный 5-7-минутный текст в передачу к 85-летию Василя Быкова, вы не изволили дать из него ни строки. А между тем на слово о писателе я имею куда больше права, чем ваш любимый бонвиван Л. Аннинский. Не говорю уже о том. что и подготовка к записи, и сама запись при моем безвыездном и безвыходном инвалидном состоянии требовали от меня значительного напряжения физических и духовных сил. Недоумеваю: как можно, прекрасно зная об этом, не посчитаться с этим и в малой степени? По меньшей мере это не гуманно.
Я не привык работать впустую и в лучшем случае таких издевательских унижений своей работы никому не прощаю. В этой связи прошу вас впредь не обременять меня никакими просьбами об участии в ваших передачах. Со своей стороны обязуюсь не произнести о вашем канале ни единого печатного слова одобрения, подобного тому, как это было недавно. Учитесь различать друзей и врагов и не множить ряды последних, которых и без меня у вас хватает.
Валентин ОСКОЦКИЙ

 

Общепризнано: не послушное соглашательство с авторитарными режимами, не приспособленчество к ним, не охранительство рождают незаёмную, смелую мысль, исполненную высокой гражданственности, а неподвластность, сопротивляемость, оппозиционность. Истина из разряда вечных, в который уже раз заново подтверждаемая научным и общественным авторитетом Юрия Афанасьева. На этот раз в статье «Я хотел бы увидеть Россию расколдованной («Новая газета», 2009, 27 мая), где предпринят развернуто проблемный, концептуальный анализ президентского указа о создании «Комиссии по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России».
В потоке оперативных откликов на указ статья Ю. Афанасьева не единственная не аллилуйная, но бесспорно лучшая и наиболее исчерпывающая в изложении подспудных мотивов, беспрецедентно вызвавших директивное вторжение высшей власти в специфические проблемы исторической науки. Сначала – указующие, постановочно-установочные наставления и поучения В.В. Путина на ново-огаревской встрече (июнь 2007 года) с преподавателями общественных наук, жестко регламентировавшей, о чем и как писать и соответственно не писать ученым-историкам. Сейчас – указ от имени Д.А. Медведева. С чего вдруг так густо?
С того, разъясняет Ю. Афанасьев, что создание новоявленной припрезидентской ЧК – «лишь эпизод в череде продуманных и последовательных действий путинцев по увековечиванию своего режима». Если на этот и другие взаимосвязанные факты «посмотреть именно как на тенденцию, становится очевидно: мы живем во время очередного преображения российской власти и государственности, закрепляющего наш отечественный традиционализм и российскую архаику». Отсюда и авторские определения нынешней России как государства корпоративного, патримониального, а в свете принятого указа еще и идеократического. Жестко диктовать «единственно правильную» версию отечественной истории ему жизненно необходимо для того, чтобы «обеспечить всеобъемлемость путинского властвования, его претензии на тотальную всеохватность в стране не только ресурсов и тел, но и умов. Идейное овладение прошлым превращает силу идеи в силу власти».
Таким превращением, настаивает Ю. Афанасьев, завершается становление постсоветской государственности «по существу как русской версии современного нацизма. В отличие от немецкого 1930–1940-х годов в нем нет идеи расового превосходства и стремления к мировому господству на ее основе (хотя, к стыдобе нашей, сбивы на это тоже имеют немалое место! – В. О.). Русский нацизм сейчас приобретает завершенную форму в претензии на превосходство уникальной и неповторимой русской государственности и державности».
Но вот закавыка: мобилизуя историческую науку на верноподданническую обслугу «суверенно демократической» власти и утоление ее жгучей жажды легитимизировать себя любой ценой, указ оставляет множество неясностей, что именно является фальсификацией и без того по-советски сфальсифицированной истории и, стало быть, наносит непоправимый ущерб государственному престижу России и патриотическим чувствам россиян. Едва ли не единственное, что следует со всей определенностью, так это недозволенность уподоблений сталинской и гитлеровской диктатур, запрет на выявление типологических параллелей между ними. Даром что оба фюрера изрядно преуспели в стремлении перещеголять в зверствах друг друга…
Помимо самого, ясное дело, Ю. Афанасьева, в монолитные полки злостных «фальсификаторов» явно норовит затесаться Даниил Гранин с его «Непраздничными мыслями накануне Дня Великой Победы» («Известия», 8 мая). Еще бы: ничтоже сумняшеся, демонстративно обнародовал страшные, а для Верховного главнокомандующего, будущего маршала и генералиссимуса позорные цифры. В первые 160 суток войны, которую тут же нарекут Отечественной, погибло более 2 млн. 840 тыс. человек. В 1941 году попали в плен и пропали без вести 2,5 млн. красноармейцев, причем только на Северо-Западном фронте, где воевал писатель, 150 тысяч. Осенью 1941 года под Вязьмой были окружены 37 дивизий. В брянском котле попали в плен и пропали без вести 190 тысяч. «Эти цифры – свидетельство не трусости солдата, а просчетов командования. Солдат тут был ни при чем. В любой войне были и будут военнопленные».
Мало того, что писатель-фронтовик оправдывает таким образом плен, так в придачу к этому убежденно считает черным пятном на лучезарном лике Победы внедрявшееся боевыми уставами и сталинскими приказами отношение к советским военнопленным как к заведомым предателям-изменникам. И противопоставляет такому варварству отношение цивилизованное, узаконенное в США и во Франции. Да и в дореволюционной России, где действовало «Положение о военнопленных», которое предусматривало: «Воинские чины, взятые в плен, по прибытии из плена получают … жалованье со дня последнего довольствия на службе за всё время нахождения в плену … Семейство их получает половину того содержания, которое их главы получали на службе в день взятия в плен, вплоть до возвращения из плена, или назначение пенсии в случае смерти в плену»…
Дальше – больше. В конце войны, размышляет, идя по ее кровавым следам, совестливый писатель-гуманист, «немец уже был сломлен. Почему же мы не дали народам самим решать свою судьбу? Я вижу в этом проявление имперского мышления, причем не только советского, сталинского, но и наших союзников по антигитлеровской коалиции. В Берлин хотели войти все».
Но если «берлинская мясорубка» притормозила стремительное продвижение генерала Эйзенхауэра, то «какая стратегия стояла за 300 тысячами солдатских жизней, беспощадно и неоправданно положенных» маршалом Жуковым всего «за неделю до окончательного падения врага? Наши солдаты бессмысленно погибли накануне Победы. С момента перехода границы всё должно было измеряться возможными потерями живой силы. Одно дело, когда мы спасали свою страну, а дальше наши действия решала цена человеческой жизни, и только она». Но именно эта цена и не бралась в расчет советским командованием: не до сбережения жизней, если главное во что бы то ни стало упредить союзников, ворваться в уже поверженный, но еще не капитулировавший Берлин первыми. Вот и вся стратегическая недолга!..
В лад с Даниилом Граниным «фальсификаторски» судит о финальной «битве за Берлин» Борис Васильев, тоже писатель-фронтовик. И, не боясь омрачить свое 85-летие – публикация в «Известиях» (28 мая) как раз и приурочена к юбилейной дате – горькой памятью войны, по-солдатски отважно вбивает клин между прославленными сталинскими маршалами Победы. «Маршал Жуков был предельно жесток к солдатам, не щадил их. Знаменитой стала его фраза: «Ничего, бабы новых нарожают!». Лучшим полководцем Красной Армии был Константин Константинович Рокоссовский. Погибших солдат на его счету было на порядок меньше, чем у остальных»…
Нет, как ни славословить указ о противодействии историческим фальсификациям, подобным «фальсификациям» Второй мировой войны, но даже в строгом соответствии с ним не понять, не раскрыть и множества других, не столь именитых, известных, как названные, куда более скромных судеб, которые, однако, зачастую сокрыты для разглашения.
Не так давно, например, по каналу ТВ-Центр прошел сериал об Ольге Чеховой, поставленный в развлекательно-завлекательном ключе приключенческого детектива. Он вызвал разноречивые оценки. Но примечательно, что и пылкая его поклонница из числа читателей «Литературной газеты» (№ 24 от 10–16 июня) откровенно признает: «Конечно, история, рассказанная в сериале, во многом не совпадает с тем, что было в жизни реальной Ольги Чеховой. Наверное, именно поэтому фильм и называется «Легенда об Ольге», многое, конечно, домыслено сценаристами, так как в реальной биографии Чеховой много неясностей, а в своей автобиографической книге она всего рассказать просто не могла…» Поляризовала мнения и суждения ключевая загадка: была или не была русская актриса-невозвращенка, приближенная не к кому-нибудь, а к Гитлеру, сверхсекретным агентом НКВД и лично наркома госбезопасности Берии, вправду ли готовила покушение на фюрера, которое наверняка бы удалось, не запрети его с высокомудрым заглядом вперед сам Сталин?
Не берусь, да и не хочу, садясь не в свои сани, решать, а просто задаюсь головоломкой: сторонники какой из двух версий предстают фальсификаторами? Ведь одна исключает другую, и стать одновременно верными, правдивыми никак не могут. Исторический же указ об истории требует однозначных подходов и решений, разновариантные толкования ему противопоказаны, а гипотезы – тем более…
Свои недоумения, которые не проясняет, а лишь запутывает указ, подсказывает материал не только новейшей истории ХХ века, но и давней истории позднего средневековья. Так, отъявленно фальсификаторским назван многосерийный ТВ-фильм Андрея А. Эшпая «Иван Грозный». На его показательном разгроме заново всплыл из небытия Игорь Фроянов, в прошлом декан исторического факультета Санкт-Петербургского университета, снятый с должности в силу профнепригодности к руководящей научной и учебной работе.
Среди суровых нареканий несостоявшегося декана на зловредный фильм нелепость на нелепости. Вплоть до такой смехотворной: «Уже сам выбор актера на главную роль весьма показателен. Николай Черкасов и Александр Демидов явно несопоставимы и несоразмерны» («Литературная газета», № 23 от 3–9 июня). Спрашивается: кому, по этой абсурдной логике, надлежало великодушно отказаться от роли Гамлета, в которой снялся Смоктуновский, – Михаилу Козакову? Владимиру Высоцкому? Да и самому Смоктуновскому, выходит, не грех было бы вовремя вспомнить о великих предшественниках…
Но актерские перевоплощения для И. Фроянова – дело второстепенное. Главное не в них, а в интерпретации грозного царя, которого правдиво показал Эйзенштейн (о том, как его травили, клеймили, забыто напрочь), но исказил Эшпай. «Царь Иван Грозный при всех оговорках, связанных с «большой кровью» опричнины (при чем тут иронические кавычки, если действительно лилась кровь, к тому же большая? – В. О.), является одним из великих правителей России. Именно он завершил создание самодержавной власти в нашей стране как особой (свойственной лишь русской государственности) формы служения властителя Богу и народу, существовавшей вплоть до 1917 года. Именно он начал строительство Российской империи, наследием которой мы живы до сих пор. Это, вероятно, понимали, причем помимо сталинских наставлений, создатели старого кинофильма об Иване Грозном. К сожалению, это не поняли люди, снявшие сериал, хотя и раскрашенный отдельными мелодраматическими эпизодами, искусственно притянутыми к царю Ивану, но в целом развенчивающий его, превращая великого правителя в пигмея на царском троне». Угадываете раздраженные интонации «великого и мудрого»?..
Ничего не попишешь: не всем одокторенным ученым мужам дано здраво разуметь, что каждая эпоха, включая сталинскую и современную, предлагает свои толкования исторических событий и лиц, вносит в оценки их свои специфические, актуализированные мотивы. Но как быть, что делать рядовым читателям-зрителям, которые действительно не хотят фальсифицировать отечественную и мировую историю по рецептам апологета Ивана Грозного?
Им оставлен один выбор: не хочешь ходить в таких «фальсификаторах» – становись имперцем, монархистом-великодержавником. Для демократов-либералов, которых модно облаивать любым патриотистским шавкам из подворотен, никаких иных вариантов не предусмотрено. Хватит с них и того, что сериал поставлен на их потребу с одной-единственной сверхзадачей – «опорочить русского царя и представить его в самом неприглядном виде». Так наносится коварный «удар по идее и практике российского самодержавия как политической системы, подвергается поношению целый пласт русской истории».
Чем не злонамеренная фальсификация в прямой урон великодержавной России?! Ведь не кто другой, а она, повторяя Юрия Афанасьева, с чьей аналитической статьи начинались мои полемические заметки, плодотворно воплотила светоносную идею о том, будто только «за нами правда и добро, за ними – зло и кривда».
Если решительно не отречься от столь глобального разграничения современного мира на праведных «мы» и грешных «они» (а грешники – не одни ненавистные американцы, но еще и украинцы, грузины, эстонцы), то в зыбкой туманной дали растают итоговые вопросы ученого-историка-публициста, какими он куда как определенно завершает неотступные раздумья о «заколдованной» нашей стране. Или в лучшем случает прозвучат как не первоочередные программные, а сугубо риторические. Что и как надобно предпринять, совершить в обществе, чтобы не позволить «нынешнему режиму в очередной раз смутить освободившиеся умы, внедрить в них всё ту же убийственную мессианскую идею державного величия России? Как сформировать ту критическую массу, которая будет способна понять, зачем нужна Чрезвычайная комиссия по истории?»…
10–15 июня, 2009

P.S. Историки-энтузиасты, включая военных историков, уже поспешили послушно мобилизоваться на исполнение президентского указа и в духе его коллективно приняли 20 июня ведущее участие в телепередаче по каналу НТВ «Кто «прошляпил» начало войны?». Ее директивная суть: у Сталина, завистливо и мстительно опороченного Хрущевым, нет перед советским народом никакой вины за 1941 год. Виноваты генералы из Генштаба, а персонально – расстрелянные Павлов и его ближайшее по Западному фронту окружение. Из-за халатности и расхлябанности генералитета, своевольно не подчинявшегося сталинским приказам, расшатавшего воинскую дисциплину, Красная Армия оказалась не готова к гитлеровскому нападению. В то время как пограничные части, подчиненные «врагу народа» Берии, встретили войну в полной боевой готовности. Как и следовало ожидать, указ о противодействии фальсификациям истории не замедлил обернуться апологетикой Сталина и сталинизма, а рикошетом и Берии. Так кто же в результате фальсифицирует историю?..
20 июня, 2009

 

(Слово о писателе в передаче по ТВ-«Культура» 19 июня 2009 года)

Нас связывали более 40 лет тесных дружеских отношений. Причем таких, которые не знали не то что грозовой тучи, но даже тени от легкого облачка…
Сожалею, что статьи о творчестве Василя Быкова, которых немало написано у меня за минувшие годы и десятилетия, не сложились в книгу о нем. Существуй такая книга, она могла бы, наверное, состязаться с монографиями Лазаря Лазарева и Игоря Дедкова. Но книги не получилось: всё откладывал ее на потом, а «потом», как часто случается, не состоялось.
Последнее, что у меня написано о Василе,– воспоминания «Через годы – через жизнь», которые вошли в книгу «Мозаика памяти», вышедшую в прошлом году.
Недоброжелатели, которых у Василя Быкова по-прежнему достаточно и в Беларуси, и в России, любят рассуждать о благополучной его судьбе и укоряющее перечислять: народный писатель Белоруссии, лауреат Государственной премии СССР, Герой Социалистического Труда. Но всё это на исходе советской власти, при этом звания Героя писателя удостоили по настоянию М.С. Горбачева, в то время как Лигачев был решительно против не только звания, но даже публикации повести «Знак беды» и выхода на экраны фильма, поставленного по этой повести.
А до всех заслуженных званий-регалий писательская судьба Василя Быкова складывалась под неумолчное громыхание критических залпов, в сплошной канонаде которых он, по собственному его признанию, был готов потерять свои творческие ориентиры.
Эти ориентиры можно определить коротко – одним словом: правда. Безукоризненная правда войны – фронта и партизанщины. Он твердо и убежденно отстаивал ее в собственной прозе, превыше всего ставил в творчестве других, близких ему по духу писателей.
В этой связи воспоминание 1975 года. К 30-летию Победы в Минске проводится всесоюзная, как ее тогда называли, конференция, посвященная литературе о войне. Виктор Некрасов в ту пору уже выдворен из страны, и его книги изъяты даже из каталогов Ленинской библиотеки. Но наперекор этому Василь Быков, выступая на конференции, демонстративно называет «В окопах Сталинграда» талантливым воплощением безотказной правды войны и человека на войне. Ужас сановного президиума, тут же отозвавшего непокладистого оратора на «ковер» для идеологической проработки. Но ликование части зала, откровенно подтверждаемое по неизбежности в то время жидкими, но всё же аплодисментами…
 Вспоминаю недоумение Василя Быкова: в романтической повести «Альпийская баллада» и сюжет, и герои – всё придумано, но ее хвалили за правду войны. В сурово реалистичной повести «Мертвым не больно» драматичные перипетии действия удостоверяются документально, но ее клеймили за искажение правды…
Что до «Альпийской баллады», то я в свое время воспринял ее более чем сдержанно. Мне казалось, что романтика – не стихия писательского таланта, который силен доподлинностью бытописания того, что действительно было на фронте ли, в партизанах ли. Сейчас, оглядываясь назад, понимаю: рассуждая так, я не учитывал, как стремительно в таланте писателя раскрывались всё новые и новые грани. Ведь было время, когда считалось, что и притча будто бы не в природе Василя Быкова. Но вот одна за другой появляются новеллы «Стена», «Идея», «Современная сказочка для взрослых», «Хвостатая» – и остаются в литературе высококачественными образцами притчеобразной прозы.
За повестями Василя Быкова «Мертвым не больно», «Атака с ходу», «Круглянский мост» по их выходе надолго закрепилось определение «трудные». Они действительно трудные, но в том исключительном смысле, что судьба их в критике складывалась на редкость тяжело. Вплоть до того, что, подвергшись печатным разносам, они после первых журнальных публикаций много лет дожидались прорыва в книжные издания. Сейчас мы воспринимаем их как лучшее в наследии писателя…
В разгар очередной травли Василя Быкова, какая развернулась в Минске по указке советника белорусского президента не то по идеологии, не то по культуре, не то по тому и другому вместе, мне довелось выступать в «Известиях» с обращением к В.В. Путину, в то время исполняющему обязанности президента России, и мэру Москвы Ю.М. Лужкову с призывом «Помогите писателю!». Его дело – согласиться или не согласиться хотя бы на временный переезд в Москву, но ваш святой долг, учитывая давние и неразрывные связи писателя с русской литературой, предложить ему московское гостеприимство. Мое обращение осталось без ответа: дипломатический этикет во взаимоотношениях с батькой Лукашенко показался важнее поддержки опального писательского таланта. К месту вспомнить: в день похорон Василя Быкова, вылившихся в поистине всенародное прощание с ним, белорусский президент не преминул заявить, что они смотрели на судьбу Беларуси по-разному.
В самом деле: до несовместимости по-разному. Не потому ли родная Беларусь сегодня трепетно воздает должное таланту своего великого сына как вершинам в ее национальном художественном достоянии?
Свежее подтверждение тому – двухтомная летопись жизни и творчества Василя Быкова. Ее любовно составил белорусский журналист Сергей Шапран. К нынешнему 85-летию со дня рождения писателя вышел первый том, на подходе второй.
Такого роды уникальные издания – к ним бы я отнес и переписку Василя Быкова с Александром Твардовским, подготовленную тем же журналистом, – достойный памятник писателю.
Но он не исключает, скорее – подчеркивает необходимость памятника натурального, который водружен на Витебщине, на родине писателя, но которого пока что нет ни в белорусской столице, ни в Москве…
 
14 – 16 июня

P.S. В передачу, которая прошла утром 19 июня по «Новостям культуры», не вошло из этого текста ни строки. Единственное, что осталось от моего авторского участия, – несколько побочных фраз из ответа на вопрос корреспондента, заданный после записи.

19 июня

Валентин Оскоцкий

Особый сюжет – взаимоотношения с мастерами искусств и с писателями.

Да, спровоцированная Сталиным правдинская статья «Сумбур вместо музыки» больно ударила по Шостаковичу. Но модный композитор «был, бесспорно, авангардистом, близ­ким к левому искусству … что могло дать такое искусство миллионам людей?». Сверх этого зловредная опера «Леди Макбет Мценского уезда» подрывала моральные устои со­ветской семьи, и без того расшатанные вездесущими троцкистами-зиновьевцами. В ре­зультате установочный шабаш вокруг сумбурной музыки (кстати, блистательно спароди­рованный Михаилом Булгаковым в устном рассказе, который записала и сохранила Елена Сергеевна), предотвратив разлагающее влияние порочной оперы, пошел во благо как ра­боче-крестьянским семьям, о чьей нравственности без устали пекся, набирая руководя­щую силу, отец народов, так и авангардисту-композитору. Хотел того Шостакович или не хотел, но Сталин сумел его ««перевоспитать» … Лучшее тому подтверждение – популяр­ная песня «Нас утро встречает прохладой» (на слова расстрелянного Бориса Корнилова! – В.О.) из кинофильма «Встречный» и музыка к фильму «Падение Берлина», за которую композитор получил Сталинскую премию». Право, жаль, что авторы запамятовали еще один песенный эпизод в творчестве Шостаковича – «Песню о фонарике». Дескать, куда до нее небрежно неупомянутым симфониям – ленинградской блокадной или вдохновленной евтушенковским «Бабьим Яром»…

Да, разрешение на постановку «Дней Турбинных» «было очень ограниченным: только в Москве, только в Художественном театре. Но оно переворачивало всю прежнюю идео­логию, далеко расширяя круг «своих», захватывая в него прежних врагов». Да, в тоне от­вета на отчаянное письмо Шолохова о голоде на Дону «чувствуется разочарование и вы­сокомерие». Но Сталина «можно понять: один из крупнейших писателей, на которого он хотел сделать ставку, оказался таким же, как и его Григорий Мелехов. Здесь Сталин не выиграл»…

Зато с лихвой взял реванш, любовно опекая Александра Корнейчука. «В тяжелейшей обстановке лета 1942 года … посчитал важнейшим для себя делом дважды встретиться с драматургом … и даже отредактировать его пьесу «Фронт»». Верно понимая, что драма­тург не Шекспир (об отношении самозваного редактора к собственным литературным способностям соавторы деликатно умалчивают), «лично редактирует, дописывает отдель­ные монологи, заостряет главную мысль». В результате сюжетно «вымышленная история под руководством Сталина быстро превратилась в живую повседневность и в очередной раз показала всем его гениальность»…

А стратегически сталинская гениальность проявилась, разумеется, не только на худо­жественной, если считать драматургию Корнейчука художеством, ниве, но равным обра­зом на экономической и политической, государственной и международной, военной и внутрипартийной. Все они объединены, слиты, синтезированы в монолитное целое, крае­угольными опорами которого отмеченные «да» и «но» так же последовательно, с той же несбиваемой логичностью, как и до войны, выступают в высших деяниях военных и послевоенных лет.

Да, в телеграмме, лично надиктованной в Ленинград в сентябре 1941 года, «ни пол­слова о сострадании» людям, которых наступающие немцы насильно гнали в атаки впе­реди себя. «Но документ принадлежит великому политику», а великие политики мыслят «особыми категориями»…

Да, «спецоперацию советской разведки» сначала по официальному заманиванию в Москву на переговоры делегации польской Армии Крайовой во главе с бригадным гене­ралом Леопольдом Окулицким, а затем по вероломному аресту делегатов вопреки предва­рительным гарантиям безопасности «не назовешь джентльменской. Но и убийства из-за угла советских солдат и офицеров в Польше тоже не отнесешь к честным методам ведения войны»…

Да, принял по настоянию «всех маршалов … звание Генералиссимуса». Но относился к нему «очень сдержанно и отказался носить особый мундир, скопированный с парадных мундиров времен Отечественной войны 1812 года»…

Да, жестокой опале подверг маршала Жукова, Но вовсе не потому, что мстительно помнил, как тот в одной (а кто знает, может, и не в одной) стычке сгоряча, не сдержав­шись, послал подальше. «Великий маршал явно зазнался … давал много интервью и пресс-конференций иностранным журналистам … заявлял о своем выдающемся вкладе в победу над Германией. Уж какой славы не хватало ему? Но, видно, чего-то не хватало» новоявленному кандидату в Наполеоны, претендующему на лидерство во «всей военной верхушке». К тому же, высказываясь «в узком кругу … о своей решающей роли», позво­лял себе «антисталинские разговоры» …

Да, «наркомат евреев» - Еврейский Антифашистский Комитет (ЕАК) – «был обречен» по его указанию. Но повод дал сам ЕАК, претендуя «на участие во внутренней политике» и выступая непрошенным «ходатаем по улучшением условий жизни одних лишь евреев. Сталин увидел в этом «буржуазный национализм», выпячивание прав одной нации за счет других»…

Да, санкционировал убийство Михоэлса (единственный, кажется, случай, когда пре­ступление все-таки названо преступлением!). Но талантливый артист и режиссер жил «за­вышенными представлениями … о своей роли в связи с мощной поддержкой СССР в США». Мало того: «Новый зять Сталина Григорий Мороз был евреем и входил в круг близких Михоэлсу людей», среди которых выделялся бывший бундовец Гольдштейн. Раз­говоры, какие велись «при его встречах со Светланой и Григорием, касались и самого Сталина». Это свидетельствовало о нездоровом любопытстве Михоэлса к личной жизни вождя и не могло не обострить «внимание МГБ». Не удивительно, что в свете бескон­трольности зарвавшегося ЕАК, который получил «огромную поддержку мирового еврей­ства», Михоэлс «стал для Сталина в чем-то подобен Троцкому». И «должен был понести кару». Что и было исполнено…

Да, в конфликте с Югославией, возможно, были «иные средства повлиять» на ее ли­дера. Но Сталин «предпочел самые боевые. Почему?». У него не было времени «ждать, когда Тито впишется в его стратегию». И «надо было пресечь возникновение конкури­рующего центра мирового коммунистического движения»…

Да, безоглядно верил академику-шарлатану Лысенко. Но «его вера … была продолже­нием его творческой натуры, готовой на многие жертвы ради успеха»…

Да, вдохновил расстрел по липовому «ленинградскому делу». Но на квартире Кузне­цова «МГБ зафиксировало разговоры … о бедственном положении Российской Федера­ции». (А оно что – радовало сплошным благополучием?) Да и «амбициозный Вознесен­ский», хоть и не намеревался, как припаяли ему, «отторгать Ленинград от ЦК», не был безгрешен. Его «властные претензии … не подтверждались практикой. Он не имел опыта управления промышленным предприятием, наркоматом или обкомом партии» и, воспол­няя свой кадровый изъян (за который тоже расстреливали?), культивировал «канце­лярский стиль». Отсюда «его главный грех», который, «пожалуй, заключался в безгранич­ной уверенности в верности своих взглядов». Если так, то сталинский выученик! Не потому ли Сталин был готов отменить его казнь? Но ретивый Берия поспешил исполнить смертный приго­вор. Помолчав, чтобы пережить потрясение, человеколюбивый генералиссимус приказал: «Детей не трогать». И действительно, «двух дочерей бывшего председателя Госплана не арестовали, они оставались в Москве и продолжали учиться». Диво что за гуманисты!..

Да, не воспрепятствовал культовой пропаганде себя любимого. Но «лично ему она не доставляла никакого удовольствия», и он принимал ее «как неизбежную форму укрепле­ния режима». Оттого и на юбилейном шоу в Большом театре в честь 70-летия повел «себя так, словно он был из другого мира. Почему? Не любя торжеств и славословий в свой адрес, он молча исполнил роль, в которой не было никакой драматургии»…

Да, раскручивал «дело» убийц в белых халатах и едва не довел его до нового рас­стрельного финала. Но поразительно: даже в преддверии не состоявшейся по причине его смерти показательной массовой расправы, ни до, ни после убийства Михоэлса, физиче­ского устранения ЕАК антисемитом не был. Третьим после себя человеком в партийной и советской иерархии держал еврея Кагановича. Политработу в армии поручал еврею Мех­лису. Терпел наркомов-министров из евреев. Мирился с еврейскими женами членов по­литбюро. (Хотя Полину Жемчужину, которая загодя, но безрезультатно развелась с Моло­товым, арестовал и сослал. Да и самого преданного из преданных едва не отправил на плаху). Что же до «какой-то водевильной истории со Светланой», то Алексея Каплера, ко­торый «дерзнул увлечь единственную дочь великого вождя», отнюдь не Сталин само­лично обзывает «каким-то сладкоголосым толстым евреем, успешно подвизающимся на ниве коммунистической пропаганды»: так куражатся соавторы летописания…

Но как быть в свете сталинского анти-антисемитизма с его наставлениями, поуче­ниями, назиданиями на тему о том, что «любой еврей – националист, это агент американ­ской разведки. Евреи считают, что их нацию спасли США… Они считают себя обязан­ными американцам. Среди врачей много евреев-националистов»? Никак не быть! При­лежно процитировав противоеврейскую паранойю, летописцы предусмотрительно воздерживаются от ком­ментариев…

Так закладывается фундамент фактических (и, что важно, разнотематических) посы­лов, на котором выстраивается сокровенный для биографов-летописцев обобщающий те­зис, поданный в тех же императивах признаний и опровержений: да, правил диктаторски, но своей диктатурой тяготился и намеревался ее ослабить. Однако «не преуспел в этом, встретив ожесточенное сопротивление аппарата». В его единстве «Сталин увидел перед собой сплоченную силу, одолеть которую в прямом противостоянии было невозможно». Оставались обходные маневры противодействия «ожирению правящей группы» и близкой к ней чиновной элиты. Ясно видя исходящую от них угрозу построенному социализму, он «боролся с ней». Увольте: как боролся? Путем министерских пакетов, внебюджетных зар­плат, государственных квартир, дач машин и прочих кормушек-подкупов?

Поскольку руководящий партийный аппарат не раз подрубал орлиные крылья, не иначе как в противовес ему Сталин вынашивал демократическую идею альтернативных выборов и наверняка бы (опередив Горбачева?) осуществил ее, если б не «война, потом фронда генералов (Жукова, что ли? – В.О.), атомная угроза, раздел Германии, Корейская война… Не успел, жизни не хватило». Не хватило ее и на то, чтобы предугадать: с годами и десятилетиями до власти дорвутся Горбачев и Ельцин – сыновья и внуки «репрессиро­ванных в советское время крестьян. К этим двум политикам надо добавить тысячи и ты­сячи неизвестных деятелей более низкого ранга, которые произошли из той же среды».

Как ни досадны, однако, подобные промашки и просчеты, они никнут перед прозре­ниями. Например, в предсмертном труде «Экономические проблемы социализма в СССР», где мудро предвосхищено «экономическое реформирование по пути, который сегодня на­зывается «китайским»». Более того: ничто житейское, как и издержки в руководстве пар­тией и страной, не роняет Сталина нравственно, ибо в повседневном потоке жизни он по высокому счету морали выгодно отличался не только от соперников, но и от ближайших соратников.

Среди них были «сибариты и кутилы», но он не водился с ними. Не развратничал, как Авель Енукидзе. «Не был грешен по части интимных увеселений с балеринами», как Ка­линин и Киров. Не «позволял себе развеяться за границей», как Рудзутак. (Не оттого ли – от греха подальше – лишь дважды, в Тегеран и Берлин, выезжал из страны?). И не закла­дывал за воротник, как Рыков. О том, что Куйбышев тоже был запойным, почему-то стыдливо умалчивается. Зато о расстрелянном Блюхере правда-матка без обиняков: «Пьянствующий или невесть чем занятый командующий, которого разыскивали для раз­говора трое суток, становился опасным». Не пощадили соавторы однажды и сталинского любимца Жданова. Запаниковав с началом ленинградской блокады, он, опустившийся, небритый, пьяный, отсиживался «в роскошном бункере» Смольного. В урок и укор всем вместе взятым Сталин в быту был сдержан, бескорыстен, монашески аскетичен (еженощ­ные кунцевские пиршества не в счет?), умер на государственной даче и погребен в поно­шенном, благо что отутюженном мундире…

Конечно, хоть и аскет, но всё же не ангел-праведник. Однако как «человек идеи, даже, скажем так, ее апостол» личность крупномасштабная, исключительная, в сверкающем ореоле избранничества. Мистического, как Россия, коль скоро она сама есть «мистическое государство». Оттого и «его жизнь продолжается в мистическом смысле» даже по завер­шении земного пути. Со дня рождения «мистической связью» был связан с Грузией – ис­торической прародиной: закономерность, единившая с ней, «не реалистическая, а мистиче­ская». И в России к абсолютной власти мистически вела всё та же «неуклонность Рока».

Мистика, однако, мистикой, но поскольку в русской исторической традиции «Отече­ство – это понятие почти мистическое», то и она по-своему исторична. Этим вызвана пе­строта параллелей и аналогий с великими и не очень великими предшественниками. Плотно укореняя своего героя в отечественной истории, эрудированные соавторы как из бездонного рога изобилия безразборно сыплют имя за именем. Ибо по поучительному и вдохновляющему образцу сначала киевской и московской великокняжеской, затем цар­ской и императорской власти, которая «никогда не церемонилась с народом», Сталин тоже «между экономической выгодой и политическим властвованием» предпочитал именно властвование, т.к. оно лучше всего обеспечивало централизацию скромных ресурсов».

Как московские князья ловко договаривались с ханами Золотой Орды, так и Сталин «до самого крайнего предела старался договориться с Гитлером». И не его вина, что «не получилось»…

Как Сергий Радонежский, чья «монастырская колонизация создала культурно-полити­ческое и хозяйственное пространство Северной Руси», осваивал русский Север. «Постро­енные заключенными каналы, железные дороги, гидроэлектростанции, порты, заводы, рудники, шахты, нефтепромыслы можно сравнить с очередным этапом культурной коло­низации». Так «русская многовековая «борьба с географией» отразилась в системе ГУ­ЛАГа». Если не «брать во внимание моральную сторону вопроса», – спохватываются  со­авторы. Но кому, кроме них, такое под силу?..

Не бросать «обвинения в адрес Сталина» следует его нынешним хулителям, а почаще вспоминать «о практике великого собирателя русской земли Ивана III», который, поко­рив вольный Новгород, впервые применил «административную высылку как политиче­ское средство контроля над территорией: из новгородских земель в московские были пе­реселены остатки вольницы, а в обратном направлении – московские дворянские роды, верные царю московскому». Не таким ли опробованным, проторенным путем шел «вели­кий и мудрый»?..

Особый сталинский пиетет вызывали Иван Грозный и Петр Великий. Это потому, что он оправданно «ощущал себя продолжателем их дела». И претворил его успешнее, чем они. «Разрушенная в феврале 1917 года … Российская империя обратилась через Сталина к своим корням. И вырвавшийся из автохтонных глубин герой взял на себя мучительный подвиг выковывания промышленной мощи древним кремлевским методом … Москва, не­когда бывшая Третьим Римом, с 1929 года становится его коммунистическим продолже­нием, несущим новый образ Царства Божия подопечным краям и областям, а Иосиф Ста­лин – наследником царей и императоров»…

Единственное, чего он добивался по вдохновенному образцу первого кумира, – «устранить старых «бояр» молодыми «дворянами»». Тем паче, что, «как средневековый монах, для которого признание имело сакральное значение», искренне верил покаяниям «бояр», истязуемых в НКВД. Это, как и достославного предшественника, не спасло от злопыхателей. Их усилиями грозный царь, «несмотря на небольшое число пострадавших бояр» (?!), вошел в историю «как жестокий тиран. Хотя как раз в то время в монархиях Западной Европы было казнено на порядок больше простолюдинов. Разница в статусе жертв: Иван IV казнил представителей элиты и за это был наказан».

Такая аберрация произошла и во взгляде на Сталина. Ему шьют миллионы, а он унич­тожил всего лишь тысячи. Начиная с «узкого слоя «революционного поколения», фраг­мента разбитого «петербургского ядра»». Он поступал патриотически, а это «вызывало, несмотря на относительно малые (?!) размеры репрессий, ощущение глобального ужаса, запечатленного во всей истории СССР. Это можно объяснить тем, что Сталин вел войну с культурным слоем, создавшим идеологию, отрицавшую ценность национального государ­ства, и опиравшимся на леворадикальное видение мира». Но как быть с разором и разгро­мом деревни, отозвавшимися появлением во власти Горбачева и Ельцина, с другими опус­тошительными репрессиями, как признано соавторами, «во всех слоях населения»? Снова никак: написано – забыто – с плеч долой…

Оставшись в истории «как мастер создавать различные коалиции и за счет новых сил побивать конкурентов», Сталин, подобно Ивану Грозному, «молился …Абсолютному го­сударству». И единовременно «стал Иваном Грозным и Петром Великим советского вре­мени». В его безотказном утилитаризме – самобытное свойство натуры! – «можно найти продолжение решительности и бесцеремонности Петра Великого, революционного мис­сионерства Нечаева (сдается, повествователи не считают его историческим позорищем русской радикальной интеллигенции, – В.О.) и гениального ленинского опыта быстро реа­гировать на смену ситуации». Особенно в экстремальных условиях, когда «промедление было смерти подобно» и на войне, как на войне, «моральные нормы в отношении врага – вещь очень условная».  

Петр и Ленин «могли мирно уживаться» в его гибком, цепком (точнее – утилитарном, эклектичном) уме. «Когда требовалось, он брал то, что нужно, и повергал оппонентов». Так был творчески претворен еще допетровский опыт «старой колонизации» Соловков: на строительстве Беломорско-Балтийского канала «за неимением времени и должных средств стали использовать труд заключенных, ссыльных и спецпереселенцев. Еще это напоминало решение Петра Великого, пожаловавшего тульскому оружейнику Никите Де­мидову крепостных крестьян для переселения их на Урал и строительства там металлур­гических заводов. И чем, скажите, отличался Сталин от Петра? Оба вовсю использовали мощь государства»…

За могучими фигурами Ивана и Петра не забылся, не затерялся Алексей Михайлович, отечески споспешествовавший торжеству идей «Иосифа Волоцкого о нравственном оп­равдании сильной монархии». Советский генсек твердо шел по следу, который проторили «тишайший» и его идеолог…

Свои исторические аналогии имела бдительная опека советских писателей. Ею Сталин походил на Екатерину Великую и Николая I, «которые были озабочены всесторонним ук­реплением как собственной власти, так и культурного ядра империи». Не случайно, как только ослабили, а затем и вовсе отменили партийный контроль в литературе и искусстве, «именно … не вписавшиеся в соцреализм творцы вместе с перебежчиками составили ударную группу разрушителей сталинской системы»…

К триединой формуле николаевского министра просвещения графа Уварова «Само­державие. Православие. Народность» (у Рыбасов иной, перековерканный порядок слов) новаторски восходит сталинское требование «простоты и народности», которыми он по­верял «язык культуры»…

«Наследником славной традиции» Петра Великого, Елизаветы Петровны, Екатерины II, Александра I предстал Сталин в «незнаменитой той войне» (А. Твардовский), которая побудила патриотически (и стратегически) вспомнить «все войны России за Финлян­дию»…

«Почти как Александр II после Крымской войны и отмены Парижского договора», он «испытал огромное удовлетворение» от того, что, «потеряв менее одной тысячи человек» (мелочовка, всего ничего!), «значительно укрепил положение страны». Благодаря «осво­бодительному походу» на запад Белоруссии и Украины СССР «занял территории, которые утратил в результате советско-польской войны 1920 года»…

В сфере экономической «Сталин – оборотная сторона незавершенных преобразований Витте и Столыпина. Он воссоздал государство и сделал его сверхдержавой, опираясь на исторические традиции России»…

В сравнении с отечественной контекст мировой истории ХХ века не столь плотен и густ. В его разреженной атмосфере разве что Рузвельт сопоставим со Сталиным по мас­штабам деятельности, мысли и личности. Не будь американского президента, пребывать бы советскому вождю совсем уж в печальном (или гордом?) одиночестве. Но, слава Богу, их сблизило кое-что общее. В мировой практике они «первыми стали привлекать экспер­тов из научного мира». И оба обильно почерпнули в ней репрессивные приемы и методы. Так, советский вождь, прежде чем «обрушить всей священный гнев» (А. Твардовский) на неугодные народы, объявленные народами-предателями, глубоко проникся опытом аме­риканского президента, который после Перл-Харбора обрек японских иммигрантов на бесправие ссыльных. Обоих вдохновили французские и бельгийские власти, которые, ок­купировав Рур, выслали 130 тысяч коренного немецкого населения. На приливной волне такого «экономического краха и социальных потрясений» всплыл Гитлер. Его заодно с Рузвельтом и Сталиным «порой одинаково называют националистами, а Рузвельта даже – американским шовинистом». Но что с того? «На упреки в шовинизме Рузвельт отвечал, что это помогает ему решать внутренние проблемы».

Такова первая «триада» ХХ века. Выстроена еще одна, также определившая его лицо: «Сталин, а за ним (но никак не рядом! – В.О.) Рузвельт и Мао Цзедун». В этой второй свя­той троице, как и в первой, «Сталин слишком тотален, велик и страшен для современной российской и мировой политики, чтобы его опыт мирно хранился в анналах, никого не тревожа … Без практики Сталина не было бы и свершений Рузвельта, и побед Мао».

Заметим: британский премьер ни войти в эти, ни попасть в любые другие «тройки» не удостоился, даром что «обладал великим и оригинальным умом». Но «сталинская мас­штабность поражает воображение» и в сравнении с Черчиллем…

Не берусь гадать, как отнесся бы Рузвельт к навязанному ему кумовству, но Сталина обе компании, судя по Рыбасам, вполне устраивали. Рузвельт же в обеих «тройках» ос­тался единственным, на ком не лежат кровавые пятна, какими мечены знаковые диктатор­ские лики ХХ века – Гитлера, Сталина, Мао.

Впрочем, что там пятна – реки крови мало занимают соавторов сталинского жизнеопи­сания, взявших за методологическое руководство исследовательское безразличие к чело­веческим страданиям, народным бедствиям, которые «никогда не были главным обстоя­тельством в оценках исторического процесса. Величие целей и духа – вот что всегда стояло на первом месте, начиная с античных времен». И продолжает стоять в нашем XXI веке. Поэтому, сбиваясь подчас на проговорочные признания Сталина «тираном, диктато­ром, что совершенно точно отражает природу его тоталитарной власти», они предпочи­тают толковать не об этом, а о «масштабе личности, размерах сделанного, о том, почему такой руководитель появился в России».

А появился он исторически как «строитель державы, равный Петру», и благодарная память о нем «связана с историей государства от князя Владимира Святого до Петра Ве­ликого, которые в жизни были далеко не ангелы и пролили много крови». Потому и смот­реть на него пристало в их преемственном ряду «как на историческое явление, подобное Петру Великому, Наполеону, Кромвелю, Бисмарку или Мао Цзедуну»…

Под занавес еще одно антиисторическое уподобление: Сталин повторил трагическую судьбу Петра, «создавшего для управления империей интеллигенцию». Но, не получив в 1917 году от правящего класса (полюбопытствуем: какого?) «прав на участие в управле­нии страной», эта самая неблагородная интеллигенция в отместку предательски «обру­шила имперский строй. Сталинская интеллигенция (ее дети и внуки) проделала это в 1991 году и осудила великую коммунистическую реформацию, не осмыслив ее. А осудив без осмысления, Россия осудила и себя».

Не Сталин, таким образом, виноват перед Россией, а Россия перед Сталиным.

Аминь!.. 

Сенсация: Александр Ульянов «был повешен за участие в покушении на царя-освобо¬дителя Александра II». Все врут календари? Энциклопедии, а также школьные и вузов¬ские учебники вкупе с ними? Знамо, врут, если всерьез принять авторскую версию: не не¬радивыми студентами-недоучками дирижировала Софья Перовская на Екатерининском канале 1 марта 1881 года, а 15-летним симбирским гимназистом, которого, видать, по малолетству казнят в Шлиссельбурге лишь через долгие шесть лет. Разумно, однако, допустить: его сверстники-гимназисты, не говоря уже о младшем брате Владимире, как затем и универ¬ситетские сокурсники-студенты в Петербурге, вряд ли путали императора Александра II с наследником-сыном Александром III…
Дальше – больше. Не Петром , как значится под портретом, а Павлом звался лидер кадетов Милюков. Не вслед за первым писательским съездом в 1934 году создавался Союз кинематографистов СССР, а четверть века спустя: 1957 – оргкомитет будущего Союза, 1965 – первый учредительный съезд. А наркомом чего – связи или водного транспорта поставили изгнанного из ОГПУ Ягоду? Предложены оба варианта, – выбираем, какой по душе. …Не в конце 30-х годов, а в «сороковые роковые» городские школы разделились на мужские и женские и вместо «отл.», «хор.», «уд.» и «неуд.» ввели пятибалльную систему оценок. Что же до школьной униформы, то она стала обязательной и того позже – в начале 50-х…
А как понять, противостояла ли Польша гитлеровской агрессии в роковом для нее сен¬тябре 1939 годя, вписала ли в сопротивление фашизму самоотверженную оборону Вар¬шавы, если в одном и том же абзаце читаем сначала «Поляки оказывали героическое со¬противление», а спустя всего 8 строк «Немецкие войска не встретили настоящего сопро¬тивления»?
Не Станислав Миколайчик возглавил после падения Польши эмигрантское правитель¬ство в Лондоне, а изначально и вплоть до таинственной гибели в авиакатастрофе над Гиб¬ралтаром в 1943 году генерал Владислав Сикорский. Которому, попутно припомнить, Сталин люто не мог простить блистательной победы под Варшавой в войну 1920 года. И который в свою очередь – тугой клубок столкновений! – не соглашался одобрить решения тегеранской конференции глав трех союзных держав о новых границах будущей послево¬енной Польши, а также упорствовал а требовании обнародовать правду о расстрелах в Ка¬тыни…
Не 17 октября 1939 года, а месяцем раньше, т.е. 17 сентября в разбойном духе сговора с Риббентропом-Гитлером Красная Армия начала «освободительный поход» в Западные Белоруссию и Украину. Не в тот же день, что и Гитлер, т.е. не 22 июня, а 12 июня 1812 года Наполеон, перейдя Неман, вторгся в Россию. Не в феврале 1953-го (до смерти Ста¬лина, что ли?) сместили Маленкова с поста председателя Совета министров СССР, а двумя годами позже…
В том же ряду «дворянский поэт» Александр Блок. Или мифический историк В.А. Са¬харов, чьему авторству приписаны работы директора Института российской истории А.Н. Сахарова. Скорее всего, с ним перепутан литературный критик В. Сахаров, который, правда, по отчеству не «А.», а «И.»…
Таких вызывающе демонстративных ляпов по части не только имен и дат, но также событийной и концептуальной в двух томах книги Святослава Рыбаса и Екатерины Рыбас «Сталин. Судьба и стратегия» греби лопатой – не выгребешь. Изобилие их, редкостное даже при удручающем ныне уровне обвального падения издательской культуры, никак не списывается на небрежность редактуры и корректуры, которые впрямь небрежны, а идет непосредственно от изначального авторского текста. Его частая низкопробность и выну¬дила – сожалею, что не по горячему следу, – взяться за неблагодарную работу рецензиро¬вания. Хотя, признаюсь откровенно, после памфлетной статьи о двухтомии Владимира Карпова «Генералиссимус» в мои творческие планы никак не входило снова браться за явных и тайных (а полку тех и других опять прибывает!) сталинских апологетов. Дабы, как карманников, ловить за нечистую руку на передержках, искажениях, подтасовках, прямом вранье.
Предвижу энергичные возражения. При чем тут апологетика, если книга, клянутся со¬авторы, писалась не ради шельмования или обожествления, а как объективное жизнеопи¬сание заглавного исторического героя «в тех пределах личных, государственных и миро¬вых обстоятельствах, в которых он действовал». (Падежные несостыковки – авторские!). И потому внимание жизнеописателей отдано не одним победам, за которые их герой «за¬платил тяжкой ценой», но и ошибкам, и поражениям. Разве не ясно сказано, что сталин¬ский план переустройства общества в 30-е годы нес не только огромные свершения, но и «репрессии во всех слоях населения»? Что несокрушимая логика «крупного политиче¬ского игрока», «гроссмейстера политики», мастерски соединявшего «геополитику, ком¬мунистическую идеологию, финансовый расчет», была вместе с тем «логикой Макиа¬велли»?
Верно: сказано. Но так, что каждое авторское «да», указующее на упущения, просчеты, ошибки новоявленного Макиавелли большевистского образца (его преступления так и не названы во весь громкий авторский голос преступлениями), тут же сопровождается деза¬вуирующим, разъясняющим, оправдывающим, а то и облагораживающим «но». Делается это по нехитрому, однако четкому, безотказному шаблону.
Да, у «грубоватого грузина … не было интеллигентских манер, как у Каменева или Зиновьева», о чем напрямик, уже не называя Сталина «чудным», писал Ленин в так назы¬ваемом завещании. Но он сам признавал за собой этот порок («Да, товарищи, человек я прямой и грубый, это верно, я этого не отрицаю»), который, правда, и пороком не считал, зарекаясь на веки вечные церемониться с врагами партии и рабочего класса. И как не быть грубым, т.е. прямым и резким, если советская власть по природе жестока и ее жестокости исторически «было оправдание»? Что же до ленинского «Письма съезду», то его много¬опытные «фигуранты», и Сталин первый среди них, поднаторев в амбициозной борьбе честолюбий, знали «властолюбие, интеллект и волю» автора и вправе были рассудить, что, нелестно отзываясь о каждом из них, «Ленин начинал какую-то новую интригу». По¬добно тому, как, «прося цианистый калий, …скорее всего проверял отношение к нему ближайших соратников». Тем более мелковато звучали его противосталинские аргу¬менты: в их контексте «позиция Сталина выглядит наиболее солидной». Эка невидаль – ««сосредоточил в своих руках необъятную власть». Для большевика и для руководителя в этом нет греха»…
Да, нахамил Крупской. Но сам же вскоре и повинился. К тому же у Надежды Констан¬тиновны «действительно … нервы были напряжены до предела». Она повела себя исте¬рично, «повалилась на пол и стала кататься, потеряв над собой контроль»…
Да, «не уберег» – его словцо – жену от самоубийства. Но над ней тяготела дурная, «неблагополучная наследственность: в ее роду были люди со слабой психикой», она «от¬личалась тяжелым характером … была ревнива, вспыльчива, к детям была холодна», «часто была несдержанна, ссорилась с мужем по пустякам и во время ссор даже при по¬сторонних не выбирала выражений». В противоположность ей у Сталина (несмотря на отца-забулдыгу?) была наследственно устойчивая, здоровая психика, он и «в семейном быту … был обаятелен (он вообще обладал поразительным обаянием и умел обворажи¬вать людей), гостеприимен, любил играть с детьми и шутить». Вот и роковой выстрел воспринял «как чеховский интеллигент, демонстрируя полное непонимание случивше¬гося»…
Да, не предотвратил ни самоубийства Орджоникидзе, ни ареста его братьев. Но ему надоели «неуравновешенность и даже капризность Серго», не разбиравшегося в людях, импульсивного, вздорного, по-грузински горячего, долго вынуждавшего владеющего со¬бой соплеменника сдерживать растущее «недовольство … старым соратником». Являясь фактически «экономическим диктатором СССР» (?), Орджоникидзе проявлял себя не та¬ким твердым сталинцем, как Каганович или Молотов, его «сталинизм был более мягким, более человечным». Вместе с тем это значило также, что он «не понимал политики Ста¬лина. В его представлении почти не существовало ни троцкистско-зиновьевских изменни¬ков, ни вредителей, ни шпионов. Он жил в мире строек и заводов, которыми управляли его собственные люди, пусть и не безгрешные, но преданные и ему, и партии, и стране». Окруженный ими, он всё более расходился со Сталиным, близоруко не видел, что «его личные права «неприкасаемого» члена Политбюро уменьшаются и что никаких особых отношений со Сталиным уже нет». Выбившись из железной сталинской когорты, «он ос¬тавался с уходящим поколением, с уставшими от постоянной гонки героями, для которых постоянное давление Сталина было всё более неприемлемо». Примем в расчет и «серьез¬ную информацию о том, что нарком был неизлечимо болен и, чтобы избежать мучений, предпочел добровольно уйти из жизни, выбрав для этого очень трудный для себя день». Если «информация» достоверна – а повествователям сильно хочется, чтобы так было, – значит, и в этой гибели Сталин чист как агнец…
Да, подвел под расстрел Тухачевского. Но об опасном бонапартизме маршала опера¬тивно сигнализировал «секретный агент ОГПУ», приставленный «для агентурного на¬блюдения». Обладая на основе донесений ОГПУ, ЦК, наркоматов «масштабным видением реальности», Сталин разделял «военизированный взгляд на мир» и, прозорливо предвидя Вторую мировую, как до нее Халхин-Гол, а с ее началом Перл-Харбор, загодя «вычищал ряды политического класса», где, как и во всём советском обществе в целом, не должно быть «чужих». Чужим надлежало «перевоспитаться или исчезнуть».
Естественно, в такой напряженной, тревожной атмосфере у Сталина «постепенно … накапливалось понимание угрозы, исходящей от пока еще незаменимой группы населе¬ния, старой интеллигенции», ученых, а также военных. Ведь «если бы агрессия про¬изошла, то в стране нашлась бы огромная социальная база для ее поддержки, начиная с офицеров и интеллигенции», чья «пассивная оппозиционность … в случае войны могла бы стать почвой для объединения более активных сил и могла бы выдвинуть приемлемых для большинства лидеров». В этом первопричина «дел» как академиков, так и военных.
В расстрельных расправах с последними, сообщают повестовователи, наряду с Ежо¬вым и другими штатными палачами-энкаведешниками личное деятельное участие шустро приняли и Ворошилов, и Буденный. Еще бы не принять, если оба были осведомлены, что своенравный Тухачевский контачил с врагами «в Лондоне на похоронах короля Георга V», в Берлине «попытался встретиться с Гитлером, но тот категорически отказался от кон¬тактов», в Париже «имел не санкционированные в Москве длительные беседы с белогвар¬дейцами из РОВСа, пытаясь через них довести до французских и немецких верхов взгляды Кремля». Потому не велика беда, если «сегодня ясно, что заговора» Тухачевского «как такового не было. Но объединенные общей идеологией группы безусловно сущест¬вовали». Точь-в-точь как в случае с «промпартией»: «Следствие во многом было сфальси¬фицировано, однако отдельные факты и сама тенденция были реальными».
Не сбросить со счетов, настаивают соавторы, что в условиях внутрипартийной борьбы за авторитетное лидерство, в котором Сталин видел «один из элементов единства власти», его власть не была ни надежной, ни прочной. «Победив, он не был уверен, что завтра не потеряет свою власть и даже жизнь», которую «в любой момент» мог оборвать «повсе¬дневный террор белогвардейских боевиков». Отсюда жесткие «кадровые приоритеты»: единство «команды важнее всего. Что в этом удивительного? Это закон каждой организа¬ции, который ставит на первое место ее целостность и безопасность и наказывает всех, кто пытается его переступить». Что-что, а взыскивать, наказывать вождь умел…
Да, его прямое указание в 1930 году «максимально увеличить производство водки для получения дополнительного финансирования». Но «здесь главное, конечно, не водка», а «реальная угроза интервенции, которая в сочетании с внутренними противниками ставила Сталина перед трудноразрешимыми проблемами»…
Да, персонально от него исходил запрет «даже упоминать о голоде» 1932-1933 гг. Но допустить утечку взрывоопасных сведений об истинном положении Украины, Поволжья, Сибири, Северного Кавказа, Казахстана значило бы «отказаться от индустриализации», на что Сталин пойти не мог…
Да, «вряд ли была необходимость в демонстративных акциях, отдающих восточным средневековьем. Если его противники были разбиты, лишены всех возможностей ре¬ванша, то зачем надо было допускать их показательное унижение?». Но, с другой сто¬роны, «никто … не тянул за язык» раскаявшихся, никто не принуждал (!) к саморазобла¬читальным признаниям. «Они по собственному разумению называли его фельдмарша¬лом, великим, вождем». В таком показном недочувствии, недомыслии адвокатст¬вующие повествователи доходят до циничного кощунства, с иезуитстким лицемерием во¬прошая: «Почему прославленные герои Гражданской войны не находили в себе ни мо¬ральной, ни физической силы выдержать жестокие допросы?». Кто поверит, будто соавторы в са¬мом деле не знают ответа…
Да, «очевидно, Троцкий был ярче и талантливее Сталина, но Сталин был системнее, властолюбивее и беспощаднее», хотя в многолетнем их не на жизнь, а на смерть соперни¬честве не всегда оставался правым. Однако и в таких случаях «правота Троцкого ограни¬чена», в то время как Сталин защищался и нападал «по сути законов политической борьбы». И, неукоснительно следуя им, распорядился ликвидировать соперника, как только окончательно пришел «к выводу, что война с Германией неизбежна, а Троцкий препятствует формированию единого левого антигитлеровского союза». Словно Троцкий, а не сам Сталин воспрепятствовал антифашистской коалиции немецких коммунистов и социал-демократов.
По-своему верно назвал Троцкий «сталинскую политику Термидором», правда, не по¬нимая его исторической закономерности. Между тем, «это настоящий Термидор – конец революции, государственное строительство, нереволюционность». Во главу угла постав¬лена не мировая революция, а собственная государственная необходимость, подобная не¬сущемуся на всей скорости поезду: под его колеса попадал каждый, «кто препятствовал этому процессу». Не препятствуй!..
Аналогично ««схоластик» Бухарин, многолетний коллекционер бабочек и поклонник молодых девушек, проиграл в личной борьбе аскету с железной волей». Не мог не проиг¬рать, потому что даже тогда, когда бывал прав, «его правота была всего лишь констатацией фактов, которые Сталин знал еще лучше». И хотя поначалу подкулачник-бухарчик ловко сумел отмыться от «нелегальных конференций», обсуждавших возможности «на¬сильственного устранения Сталина», на участие в них «любимца партии» вместе с аресто¬ванными по правому уклону учениками и подельниками своевременно указывали квали¬фицированные следователи ОГПУ. При этом они здраво сознавали: впрямую правые ук¬лонисты не угрожали захватом власти, но «при определенных условиях Бухарин мог быть выдвинут в вожди партии, Рыков – в председатели правительства». Было от чего всполошиться…

Вольно же Евгению Маликову («ЛГ», №5) при слове «Культура» хвататься за пульт как за пистолет, лишь бы переключить нелюбимый канал на любой другой. Сочувствую бедолаге, лишившему себя счастливой удачи войти в мир идей Великого Инквизитора, приближенный талантом Михаила Ульянова. Заново пережить товстоноговскую «Историю лошади» с незабываемым Е.Лебедевым – Холстомером. И в ознаменование 90-летия Большого Драматического увидеть передачу «Жить, думать, чувствовать, любить», а следом за ней премьеру шиллеровской «Марии Стюарт» в постановке Т.Чхеидзе. Всё это в пределах одной последней недели! А за пределами ее такие событийные передачи, как начатый Игорем Волгиным цикл «Из истории русской журналистики», ретроспектива фильмов Отара Иоселиани, судьбоносное на закате советского кинематографа «Покаяние» Тенгиза Абуладзе.
Выделю далее такие опорные позиции, как «энциклопедические» десятиминутки и политических и общественных деятелях, полководцах, мыслителях, ученых, мастерах культуры с античных времен до ХХ века. Или документальные историко-видовые фильмы о ближних и дальних городах, их памятниках. Или научно-популярные циклы, что не чета первоканальной «Плесени», на темы отечественной и мировой науки, истории, культуры. Или увлекательные экскурсии по залам «Эрмитажа, «Русского музея», других музеев, включая российские провинциальные. Не обойдены вниманием такие общемировые центры, как Версаль, Лувр, «Прадо».
Берусь утверждать: канал «Культура» полнее и лучше любого другого, тем более развлекательного НТВ (оценки этого канала 90-х годов в статье Николая Романова не разделяю решительно, но критические суждения о состоянии нынешнем принимаю целиком), творчески, зачастую изобретательно решает специфические задачи пропаганды знаний и эстетического воспитания. (И просветительски, и художнически своего рода шедевр – сериал «Медичи. Крестные отцы Ренессанса»). Отсюда актуальность разнообразной проблематики, основательная информативность и, как правило, достойное качество. Где еще можно увидеть на телеэкране со вкусом отобранные спектакли, не одни драматические, но и оперные, балетные, концерты симфонические, вокальные, транслируемые как из московской Консерватории или Зала им. Чайковского, тик и из Вены или Зальцбурга?
Случаются ли издержки? Согласен с Е.Маликовым: можно бы и поменьше растрачивать дефицитное экранное время на самолюбование А.Архангельского или В.Ерофеева (С.Бэлза и В.Флярковский названы в их ряду явно всуе). Но это не повод бить в колокола тревоги, достаточно соблюдать чувство меры как распорядителям программ, так и их фаворитам.
Добавлю в заключение: помимо всего, «Культура» привлекает еще и тем, что не захламляет свои программы рекламными перебивами, из-за мельтешения которых другие каналы смотреть невозможно.

Валентин ОСКОЦКИЙ

Дочерний долг

Елена АКСЕЛЬРОД. – ДВОР НА БАРРИКАДНОЙ.
Воспоминания, письма, стихи. // М., «Новое литературное обозрение», 2008.

Неплохо зная среду литературную, о среде художественной имею представления крайне смутные. Но новая книга Елены Аксельрод, русского поэта, ярко заявившей о себе еще в Москве советской поры, а в настоящее время проживающей в Израиле, приблизила и ее моему сознанию, пониманию. Через обстоятельное жизнеописание отца, известного художника Меера Аксельрода, который счастливо избежал сталинских репрессий, но в полной мере хлебнул гонений по «мятому пункту», когда его талантливые полотна и рисунки сходу отвергались и лишь случайно пробивались на выставки через плотный заградительный заслон разного рода комитетов и комиссий. Послевоенные годы к тому же не уберегли от бдительный подозрений карающей власти в потаенной приобщенности к безродным космополитам-антипатриотам. Добавим к этому жену, мать Елены, еврейскую писательницу Р.Рубину, с которой М.Аксельрод неразлучно прожил всю жизнь. И его родного брата, еврейского поэта Зелика Аксельрода, для подростка Елены просто «дядю Зелика», арестованного в Минске в 1941 году и без следствия и суда расстрелянного на этапе на пятый день войны. Что и толковать: опасное родство, для политического компромата более чем достаточное. Тем удивительней, что репрессивный молох на художника Меера Аксельрода и его семью не опустился. Воистину лотерея, как считал Илья Эренбург по аналогичному поводу применительно к себе.
В связи с Зеликом Аксельродом замечу попутно: в 1924 году, т.е. за полтора с лишним десятка лет до трагического конца, он написал стихотворение «Расстрелянный». Не знаю, как оно воспринималось тогда, но сейчас воспринимается как провидческое предсказание собственной судьбы:
Ночь, пустотой пудовой налитая,
Молчала. Город замерший молчал.
Не выстрелы недавние считая,
А имена убитых наповал.
(Перевод Е. Аксельрод)
И еще один «лотерейный» сюжет. Роковую роль доносчика-разоблачителя сыграл в расстрельной судьбе Зелика Аксельрода известный прозаик, народный писатель Белоруссии Михась Лыньков. Но подобные антисемитские подвиги именитых-заслуженных покоились за семью печатями как сверхсекретная государственная тайна. О провокационной наводке «почти классика» на еврейского поэта не знали ни брат-художник, ни писательница Р.Рубина, печатно засвидетельствовавшая свое благорасположение к прозе Михаила Лынькова. Знала бы – наверняка воздержалась бы от оценок.
Но вернемся к основному сюжету воспоминаний «Двор на Баррикадной». В них прекрасно выписаны М.Аксельрод и Р.Рубина, их бездомье времен войны, скудный довоенный и послевоенный достаток, трудный семейный быт в первоэтажной развалюхе-коммуналке, ближайшее окружение. Покоряют нравственная чистота и духовная наполненность человеческих взаимоотношений, бескорыстная преданность творчеству, искусству, раскрепощенность незаемной мысли, свобода от «соцреалистической» ангажированности, политической конъюнктуры, рождающей сиюминутные, одномоментные поделки. И житейская незащищенность, неприспособляемость не то чтобы к диктату власти, но даже к унижающим достоинство личности командам сверху, хроническое неумение хитрить, ловчить, изворачиваться.
Обобщенно оценивая эти и другие темы, сюжеты, коллизии повествования, заключу так: есть все основания говорить на примере Елены Аксельрод о достойном исполнении сыновнего или дочернего долга! Учитесь, мемуаристы!..
В «Литературной газете» мелькнуло неверное и, на мой взгляд, нелепое противопоставление первой части книги, посвященной отцу, матери, кругу их друзей и знакомых, и второй части, где повествование ведется преимущественно о себе и своих друзьях. Не согласен решительно: вторая часть ни в чем не уступает первой хотя бы потому, что, как и она, тоже прочно опирается на эпистолярный фундамент. Просто вторая часть несколько другая, ибо в каждой найдены и выдержаны свой стилевой ключ, своя повествовательная интонация.
При всем том, что в опыте Елены Аксельрод и моем опыте были некоторые пересечения, сопряжения, переклички, ее воспоминания о таких людях, как Сергей Шервинский, Аркадий Белинков, Александр Аронов, Юлий Даниэль, Арсений Тарковский, Вера Маркова, Евгения Гинзбург, Лев Копелев, Борис Чичибабин, Борис Слуцкий, Евгений Храмов и др., стали для меня, читателя, радостным узнаванием их как незаурядных, самобытных личностей, зорко увиденных и глубоко понятых.
Разумеется, я благодарен автору и за благожелательное упоминание моей персоны в паре с Николаем Панченко, которого глубоко чту как большого поэта и честного, благородного, принципиального человека. Был период на этапе создания Союза писателей Москвы, когда мы сблизились. Но еще до этого согласно сошлись на том, что, не сговариваясь, оба пробивали в издательстве «Советский писатель» сборник стихов Елены Аксельрод, всячески тормозимый директором и антисемитски настроенным главным редактором.
Книга отлично иллюстрирована и постраничными рисунками, в большинстве случаев Меера Аксельрода и близких ему друзей-художников, и двумя большими вставными блоками – цветными репродукциями произведений М.Аксельрода и фотоснимками из семейного и личного архива его дочери.
Лаконично, скупо, но ударно отобраны стихи в разделы «Сквозняки», отделяющие в книге главу от главы. Среди них я узнавал свои любимые, такие, как «А если бы жил рядом Модильяни…», и открывал то ли не замеченные прежде, то ли обойденные почему-то вниманием, как «Сонет о географии». Не любя поверять гармонию алгеброй, не стану анализировать ни то, ни другое, а просто приведу их полностью, благо они небольшие по объему, предоставив читателям возможность самим, без указующих подсказок критика, вдоволь насладиться художественным совершенством стихотворной строки и поразиться общечеловеческой масштабности вложенной в нее поэтической мысли.
Первое:
А если бы жил рабом Модильяни,
Ну, предположим, на Тверском бульваре,
Какой была б судьба его созданий –
Его б ласкали или убивали?

Да как ни называйся отчий край,
За Божий дар не миновать расплаты,
Тверской бульвар или бульвар Распай –
Какая разница, где быть распятым?..
И второе, сопоставимое с ахматовским стихотворением 1937 года «Немного географии», созвучное этому посвящению Осипу Мандельштаму, где донесен, вплотную нам приближен витавший над обреченным на смерть поэтом «трупный запах прогнивших нар»:
От Черной речки в двух шагах Машук,
Елабуга видна с его высот.
Размашистую сеть свою плетет
Российской географии паук.

Повсюду щупальца царевых слуг –
От хищной Персии до Камских вод.
Арбе, что Грибоедова везет,
Сопутствует теплушек скрытный стук.

Палач закатывает рукава.
Ты дома. Это значит – ты в петле.
Впадает в Каму вольная Нева.

Каким же чудом в непроглядной мгле,
Захлебываясь в пыточной смоле,
Все новые всплывают острова?

Вступительное слово
на презентации книги
«Мозаика памяти»
(М., «Пик», 2008)

28 октября в Малом зале Центрального Дома литераторов под председательством секретарей Союза писателей Москвы К. Ковальджи и Н. Железновой прошла презентация моей новой книги «Мозаика памяти» (М., Независимое издательство «Пик», 2008). В ходе ее обсуждения выступили писатели, литературоведы, литературные критики А. Турков, М. Розовский, А. Анфиногенов, В. Илюшенко, Р. Полищук, И. Харичев, Л. Звонарева, В. Кузнецов, Г. Певцов, руководитель белорусского землячества в Москве Я. Шегодович, протоиерей, настоятель московского храма св. Космы и Дамиана Александр Борисов, академик Ю. Рыжов, доктор исторических наук В. Твардовская, секретарь президента гуманитарного и политологического центра «Стратегия» Г.Э. Бурбулиса, спонсировавшего издание книги, О. Свиридова, издатель книги, директор издательства «Пик» А. Рекемчук, дочь Алеся Адамовича, одного из главных героев книги, Н. Адамович, приехавшая из Минска, вдова недавно скончавшегося писателя, профессора Калифорнийского университета Юрия Дружникова (США) В. Дружникова и др.
Предлагаю вниманию читателей свое вступительное слово, произнесенное на презентации.

В литературном деле нередко случается так, что смысл тобою сделанного – написанного, напечатанного в периодике ил вышедшего отдельной книгой – открывается тебе в полной мере и до конца не столько в процессе работы, сколько после публикации. Так именно было у меня с «Мозаикой памяти»: понимание ее приходило после выхода книги и по мере чтения других, сопредельных жанрово и тематически книг.
Каких?
Назову некоторые из них.
«Просто жизнь» Сары Житомирской – история создания и разгона уникального отдела рукописей, которым она много лет заведовала в бывшей Ленинской библиотеке…
Две книги под одним названием «Что было, то – было» старейшего русскоязычного поэта Беларуси Александра Дракохруста: дневниковые записи, эссеистские заметки об Отечественной войне, послевоенной поре и далее вплоть до наших дней…
«Двор на Баррикадной» Елены Аксельрод с подзаголовком: «Воспоминания. Письма. Стихи»…
«Золотая симфония» Ларисы Миллер – лирическая проза автобиографического характера…
Обратите внимание, как в этом общем широком потоке многоразличной мемуарной литературы заметно выделяется поток книг, созданных писателями, как и я, родившимися в начале 30-х годов. Стало быть, пришел и наш черед вспоминать, исповедоваться, извлекать уроки, подводить итоги прожитого и пережитого.
В таком контексте вижу свою «Мозаику памяти». В ней свой ракурс: я вспоминаю не столько о себе, сколько о дорогих мне людях, которых знал и любил как творцов и мастеров литературы, формировавшей мои профессиональные вкусы, симпатии, ориентации, предопределившей, направившей меня как литературного критика. При этом ставил перед собой такую сверхзадачу: соединить сюжеты воспоминаний с историей литературы.
Удалось?
Вчитываясь в «Мозаику памяти» по выходе книги, убеждаюсь: в ряде публикаций синтез обоих начал достаточно ограничен, жанр воспоминаний выдержан последовательно, мемуарное повествование проявлено полно. Таковы первая статья в цикле об Алесе Адамовиче, воспоминания о Булате Окуджаве, Василе Быкове, Янке Брыле.
В ряде случаев возобладало начало историко-литературное, а мемуарное врывается лишь вкраплениями, заставками. В таком ключе написаны творческие портреты Вениамина Каверина, Сильвы Капутикян.
Наконец, в отдельных случаях мемуарного начала нет вообще, поскольку людей, о которых пишу, я не знал, даже знаком с ними не был или знаком эпизодически. Это Александр Твардовский, которого я видел только издали, хотя его личности, его творчеству, его «Новому миру» в моем духовном становлении и формировании принадлежит ведущая роль. Это Лидия Чуковская, с которой я говорил всего дважды, и то по телефону. Или Виктор Некрасов, с которым давным-давно дважды встретился в Киеве. Но я считал себя вправе включить в книгу статьи о них как признание их преобразующего воздействия на мое самопознание, миропонимание.
Книга уже вышла, когда в памяти вдруг начали всплывать факты, эпизоды, детали, которые поистерлись, забылись или заслонились другими и не вошли в опубликованные тексты. А жаль: иные из них интересны и характерны. Всего один пример. В воспоминании об А.Н. Яковлеве я рассказываю, как читал его знаменитую статью «Против антиисторизма» в поезде на Архангельск, где мне предстояло выступать с докладом на Ломоносовских чтениях. В докладе я сослался на эту статью, а по возвращении в Москву узнал, что от участников чтений на меня поступили две кляузы – в Союз писателей СССР и Союз писателей РСФСР. Благожелательное упоминание статьи А.Н. Яковлева, которую вскоре объявят крамольной, мне в прямую вину пока что не вменялось, но зато обвиняли в том, что я злонамеренно и не патриотично не назвал в докладе Петра Проскурина, Михаила Алексеева, Анатолия Иванова и еще кого-то. Откуда мне стало известно об этих кляузах? Не удивляйтесь: от Юрия Васильевича Бондарева, который предупредил меня о них. Почему предупредил? Да потому, что на меня в то время падал невольно отсвет его полуприятельских отношений с Василем Быковым. Вот он, играя в доброжелателя, и предостерегал меня, наставлял быть осмотрительнее, осторожней. Любопытный штрих? Конечно, любопытный, и досадно, что я упустил его…
Надписывая сейчас дарственно «Мозаику…», я часто варьирую один и тот же мотив: в знак благодарной памяти о достойных людях. Остается в заключение от души поблагодарить тех, кто помог закрепить эту память изданием книги. Геннадия Эдуардовича Бурбулиса, спонсировавшего издание. Александра Евсеевича Рекемчука, издавшего книгу.
Моя признательность им тем выше, что я здраво сознаю: скорее всего это моя последняя книга. Ибо в ней завершены, с нею исчерпаны все мои излюбленные темы, проблемы, сюжеты. Не случайно ощущение их вычерпанности неотлучно сопровождает, преследует меня вот уже более полугода, что истекли после выхода «Мозаики…». Нынешнюю литературу я и знаю хуже, и читаю мало. Размышлять о ней, тем паче писать мне попросту неинтересно.
Понимаю, сколь рискованно такое признание для критика, считающего себя действующим. Но я тем не менее не только откровенно делаю его, но даже заканчиваю им свое слово…

Две литгазетовские статьи (В.Большакова и А.Фурсова в №№ 31, 32 от 30.7-5.8. и 6-12.8.), возвращающие нас в август 1968-го, различаются рядом несущественных нюансов, но концептуально в основе обеих одна логическая схема. Ее посылы: оккупация Чехословакии, спровоцированная Пражской весной и западными, прежде всего заокеанскими спецслужбами, - неизбежно трагическая, но вынужденная необходимость. Иного разумного выхода из тупиков кризиса, в какой ввергло социалистический лагерь чехословацкое руководство во главе с Александром Дубчеком, попросту не существовало. (И ни намека при этом на то, как противопоставляемый в укор негоднику Дубчеку положительный президент ЧССР генерал Свобода намеревался в случае неосвобождения из-под ареста чехословацких руководителей совершить в Москве демонстративное самоубийство и, будучи человеком солдатской чести,
наверняка бы не отступил от своего слова!) . Кремлевские лидеры и лично генсек
Брежнев трезво понимали безвыходность положения, и осуждать их сегодня за тогдашнее здравомыслие - значит, судить-рядить с прекраснодушных позиций абстрактного гуманизма. «Любое государство в такой ситуации вынуждено и обязано защищать себя». Стало быть, советские танки утюжили древние пражские мостовые (поэтический образ Владимира Савельева) исключительно в целях… самообороны!
Обороняться же любой ценой нас провокационно толкали - кто бы, вы думали? - ну,
разумеется, США. Толкали хотя бы одним тем, что, распинаясь в былой союзнической верности ялтинским соглашениям, хитроумно гарантировали свое невмешательство в зону советских влияний и интересов. По сути такой
подзуживающей гарантией нас «словно приглашали к военной акции», спешили выдать «индульгенцию на ввод войск в ЧССР»…
Всё это утверждается с таким напроломным апломбом всезнания, будто авторы обеих статей всерьез полагают, что у всех читателей «ЛГ» в одночасье напрочь
отшибло память и никто из них не скажет уже, как и что было на самом деле.
А между тем неукрощенная память как раз и бунтует против насилия над ней, воскрешая блоки информационной хроники, коммюнике и заявлений о встречах в верхах, статейных комментариев к ним. Примечательно: большинство аргументов, вымученных литгазетовскими авторами, в них блистательно отсутствовало.
Не приводила их и главный московский идеолог, секретарь МК Шапошникова (забыл имя-отчество, да, кажется, и не знал по причине полного безразличия к ее инструктирующим натаскам). Аккурат в день вторжения она держала установочную речь перед аппаратом правления Союза писателей СССР. И что же она вещала? Свидетельствую: кроме нелепого - «по секрету» - слуха о том, будто мы всего на пару часов опередили ФРГ, ни одного довода, созвучного нынешним тезисам
В.Большакова и А.Фурсова. Вместо их не бесконечные вариации на тему американских происков, а неподдельный чиновный гнев, какой вызывала в разных
эшелонах партийной и советской номенклатуры кадровая перетруска в КПЧ. В этом виделась - лиха беда начало! - главная угроза социализму, который триумфально величали развитым не только у нас в СССР, но даже в Польше…
Не звучали нынешние литгазетовские аргументы в пользу военного вторжения и в
официальных документах 1968 года, и в многочисленных закрытых письмах Ц К КПСС, информировавших коммунистов о разгуле чехословацкой ревизии марксизма-ленинизма, о злонамеренном отказе ревизионистов от метода социалистического реализма в литературе, о коварном подрыве советско-чехословацкой дружбы на вечные времена (и не на день больше, как уточняли пражские острословы). Не оттого ли не звучали, что их не было, что все они позднейшего, а то и сегодняшнего производства? И не это ли, помимо всего, вынуждало дряхлеющую власть, людоедски расправившуюся с беззащитными правозащитниками-смутьянами
на Красной площади, терпеливо сносить непослушание Константина Симонова,
Эдуардаса Межелайтиса, других именитых писателей, не пожелавших скреплять своими авторитетными подписями коллективное одобрение СП СССР оккупации
Чехословакии? И, равным образом, проявлять не свойственную властям почти либеральную выдержку в отношении строптивых журналистов, отказавшихся освещать события в заданном директивном ключе. Их мстительно понижали в
должности, некоторых увольняли, но до более жестких репрессий все-таки не доходило. Даже возможности последующих трудоустройств не всегда перекрывались. С зубовным скрежетом, но так же смирялись с существованием крамольных строк Евгения Евтушенко о танках, которые «идут по Праге в кровавой заре рассвета», и Александра Твардовского о том,

Как в сорок пятом нас встречала Прага
И как встречает в шестьдесят восьмом.

Как видим, отнюдь не все современники навязанного миру безумия сорокалетней давности воспринимали и понимали его так, как предписывают ныне авторы статей, амнистирующих, да, агрессию, да, имперскую…
Зарядившись логикой, диктуемой авторами «ЛГ», велик соблазн расширить ее и углубить такими еще животрепещущими мотивами. Ни у всевластного КГБ в целом, ни у его всесильного председателя Андропова не было иного пути, как спровадить
академика Сахарова в нижегородское узилище, а Солженицына выдворить из страны. Еще бы: государство на то и государство, тем паче социалистическое, чтобы уметь защищать свои монолитные устои, какие расшатывали «враги народа», именуемые вегетарианским эвфемизмом «агенты влияния» (которые, добавит спустя несколько лет гекачепист Крючков, могут и не знать о себе, что они агенты). Сахаров и Солженицын не просто знали, а осуществляли свою подрывную деятельность сознательно, не таясь, в открытую. И, к месту напомнить, каждый по- своему, но оба приветствовали чехов и словаков в их вольнолюбивых порывах поднять головы, распрямить плечи и спины.
Проникшись той же железобетонной логикой, легче легкого пойти еще дальше в глубь советских десятилетий. И объявить, что у «великого и мудрого» тоже не было иного выхода, как истреблять миллионами своих подданных. В чем - в чем, а в этом он преуспел больше и лучше любого из палачей-предшественников в отечественной и мировой истории.
Если вдруг уважаемая редакция примет мое предложение, загодя резервирую за
собой право на новый протест…