oskotskiy

О «фальсификаторах» поименно (На полях президентского указа)

Sat, 01 Aug 2009 13:19:04 GMT

Общепризнано: не послушное соглашательство с авторитарными режимами, не приспособленчество к ним, не охранительство рождают незаёмную, смелую мысль, исполненную высокой гражданственности, а неподвластность, сопротивляемость, оппозиционность. Истина из разряда вечных, в который уже раз заново подтверждаемая научным и общественным авторитетом Юрия Афанасьева. На этот раз в статье «Я хотел бы увидеть Россию расколдованной («Новая газета», 2009, 27 мая), где предпринят развернуто проблемный, концептуальный анализ президентского указа о создании «Комиссии по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России».
В потоке оперативных откликов на указ статья Ю. Афанасьева не единственная не аллилуйная, но бесспорно лучшая и наиболее исчерпывающая в изложении подспудных мотивов, беспрецедентно вызвавших директивное вторжение высшей власти в специфические проблемы исторической науки. Сначала – указующие, постановочно-установочные наставления и поучения В.В. Путина на ново-огаревской встрече (июнь 2007 года) с преподавателями общественных наук, жестко регламентировавшей, о чем и как писать и соответственно не писать ученым-историкам. Сейчас – указ от имени Д.А. Медведева. С чего вдруг так густо?
С того, разъясняет Ю. Афанасьев, что создание новоявленной припрезидентской ЧК – «лишь эпизод в череде продуманных и последовательных действий путинцев по увековечиванию своего режима». Если на этот и другие взаимосвязанные факты «посмотреть именно как на тенденцию, становится очевидно: мы живем во время очередного преображения российской власти и государственности, закрепляющего наш отечественный традиционализм и российскую архаику». Отсюда и авторские определения нынешней России как государства корпоративного, патримониального, а в свете принятого указа еще и идеократического. Жестко диктовать «единственно правильную» версию отечественной истории ему жизненно необходимо для того, чтобы «обеспечить всеобъемлемость путинского властвования, его претензии на тотальную всеохватность в стране не только ресурсов и тел, но и умов. Идейное овладение прошлым превращает силу идеи в силу власти».
Таким превращением, настаивает Ю. Афанасьев, завершается становление постсоветской государственности «по существу как русской версии современного нацизма. В отличие от немецкого 1930–1940-х годов в нем нет идеи расового превосходства и стремления к мировому господству на ее основе (хотя, к стыдобе нашей, сбивы на это тоже имеют немалое место! – В. О.). Русский нацизм сейчас приобретает завершенную форму в претензии на превосходство уникальной и неповторимой русской государственности и державности».
Но вот закавыка: мобилизуя историческую науку на верноподданническую обслугу «суверенно демократической» власти и утоление ее жгучей жажды легитимизировать себя любой ценой, указ оставляет множество неясностей, что именно является фальсификацией и без того по-советски сфальсифицированной истории и, стало быть, наносит непоправимый ущерб государственному престижу России и патриотическим чувствам россиян. Едва ли не единственное, что следует со всей определенностью, так это недозволенность уподоблений сталинской и гитлеровской диктатур, запрет на выявление типологических параллелей между ними. Даром что оба фюрера изрядно преуспели в стремлении перещеголять в зверствах друг друга…
Помимо самого, ясное дело, Ю. Афанасьева, в монолитные полки злостных «фальсификаторов» явно норовит затесаться Даниил Гранин с его «Непраздничными мыслями накануне Дня Великой Победы» («Известия», 8 мая). Еще бы: ничтоже сумняшеся, демонстративно обнародовал страшные, а для Верховного главнокомандующего, будущего маршала и генералиссимуса позорные цифры. В первые 160 суток войны, которую тут же нарекут Отечественной, погибло более 2 млн. 840 тыс. человек. В 1941 году попали в плен и пропали без вести 2,5 млн. красноармейцев, причем только на Северо-Западном фронте, где воевал писатель, 150 тысяч. Осенью 1941 года под Вязьмой были окружены 37 дивизий. В брянском котле попали в плен и пропали без вести 190 тысяч. «Эти цифры – свидетельство не трусости солдата, а просчетов командования. Солдат тут был ни при чем. В любой войне были и будут военнопленные».
Мало того, что писатель-фронтовик оправдывает таким образом плен, так в придачу к этому убежденно считает черным пятном на лучезарном лике Победы внедрявшееся боевыми уставами и сталинскими приказами отношение к советским военнопленным как к заведомым предателям-изменникам. И противопоставляет такому варварству отношение цивилизованное, узаконенное в США и во Франции. Да и в дореволюционной России, где действовало «Положение о военнопленных», которое предусматривало: «Воинские чины, взятые в плен, по прибытии из плена получают … жалованье со дня последнего довольствия на службе за всё время нахождения в плену … Семейство их получает половину того содержания, которое их главы получали на службе в день взятия в плен, вплоть до возвращения из плена, или назначение пенсии в случае смерти в плену»…
Дальше – больше. В конце войны, размышляет, идя по ее кровавым следам, совестливый писатель-гуманист, «немец уже был сломлен. Почему же мы не дали народам самим решать свою судьбу? Я вижу в этом проявление имперского мышления, причем не только советского, сталинского, но и наших союзников по антигитлеровской коалиции. В Берлин хотели войти все».
Но если «берлинская мясорубка» притормозила стремительное продвижение генерала Эйзенхауэра, то «какая стратегия стояла за 300 тысячами солдатских жизней, беспощадно и неоправданно положенных» маршалом Жуковым всего «за неделю до окончательного падения врага? Наши солдаты бессмысленно погибли накануне Победы. С момента перехода границы всё должно было измеряться возможными потерями живой силы. Одно дело, когда мы спасали свою страну, а дальше наши действия решала цена человеческой жизни, и только она». Но именно эта цена и не бралась в расчет советским командованием: не до сбережения жизней, если главное во что бы то ни стало упредить союзников, ворваться в уже поверженный, но еще не капитулировавший Берлин первыми. Вот и вся стратегическая недолга!..
В лад с Даниилом Граниным «фальсификаторски» судит о финальной «битве за Берлин» Борис Васильев, тоже писатель-фронтовик. И, не боясь омрачить свое 85-летие – публикация в «Известиях» (28 мая) как раз и приурочена к юбилейной дате – горькой памятью войны, по-солдатски отважно вбивает клин между прославленными сталинскими маршалами Победы. «Маршал Жуков был предельно жесток к солдатам, не щадил их. Знаменитой стала его фраза: «Ничего, бабы новых нарожают!». Лучшим полководцем Красной Армии был Константин Константинович Рокоссовский. Погибших солдат на его счету было на порядок меньше, чем у остальных»…
Нет, как ни славословить указ о противодействии историческим фальсификациям, подобным «фальсификациям» Второй мировой войны, но даже в строгом соответствии с ним не понять, не раскрыть и множества других, не столь именитых, известных, как названные, куда более скромных судеб, которые, однако, зачастую сокрыты для разглашения.
Не так давно, например, по одному из общероссийских каналов центрального ТВ прошел сериал об Ольге Чеховой, поставленный в развлекательно-завлекательном ключе приключенческого детектива. Он вызвал разноречивые оценки. Но примечательно, что и пылкая его поклонница из числа читателей «Литературной газеты» (№ 24 от 10–16 июня) откровенно признает: «Конечно, история, рассказанная в сериале, во многом не совпадает с тем, что было в жизни реальной Ольги Чеховой. Наверное, именно поэтому фильм и называется «Легенда об Ольге», многое, конечно, домыслено сценаристами, так как в реальной биографии Чеховой много неясностей, а в своей автобиографической книге она всего рассказать просто не могла…» Поляризовала мнения и суждения ключевая загадка: была или не была русская актриса-невозвращенка, приближенная не к кому-нибудь, а к Гитлеру, сверхсекретным агентом НКВД и лично наркома госбезопасности Берии, вправду ли готовила покушение на фюрера, которое наверняка бы удалось, не запрети его с высокомудрым заглядом вперед сам Сталин?
Не берусь, да и не хочу, садясь не в свои сани, решать, а просто задаюсь головоломкой: сторонники какой из двух версий предстают фальсификаторами? Ведь одна исключает другую, и стать одновременно верными, правдивыми никак не могут. Исторический же указ об истории требует однозначных подходов и решений, разновариантные толкования ему противопоказаны, а гипотезы – тем более…
Свои недоумения, которые не проясняет, а лишь запутывает указ, подсказывает материал не только новейшей истории ХХ века, но и давней истории позднего средневековья. Так, отъявленно фальсификаторским назван многосерийный ТВ-фильм Андрея А. Эшпая «Иван Грозный». На его показательном разгроме заново всплыл из небытия Игорь Фроянов, в прошлом декан исторического факультета Санкт-Петербургского университета, снятый с должности в силу профнепригодности к руководящей научной и учебной работе.
Среди суровых нареканий несостоявшегося декана на зловредный фильм нелепость на нелепости. Вплоть до такой смехотворной: «Уже сам выбор актера на главную роль весьма показателен. Николай Черкасов и Александр Демидов явно несопоставимы и несоразмерны» («Литературная газета», № 23 от 3–9 июня). Спрашивается: кому, по этой абсурдной логике, надлежало великодушно отказаться от роли Гамлета, в которой снялся Смоктуновский, – Михаилу Козакову? Владимиру Высоцкому? Да и самому Смоктуновскому, выходит, не грех было бы вовремя вспомнить о великих предшественниках…
Но актерские перевоплощения для И. Фроянова – дело второстепенное. Главное не в них, а в интерпретации грозного царя, которого правдиво показал Эйзенштейн (о том, как его травили, клеймили, забыто напрочь), но исказил Эшпай. «Царь Иван Грозный при всех оговорках, связанных с «большой кровью» опричнины (при чем тут иронические кавычки, если действительно лилась кровь, к тому же большая? – В. О.), является одним из великих правителей России. Именно он завершил создание самодержавной власти в нашей стране как особой (свойственной лишь русской государственности) формы служения властителя Богу и народу, существовавшей вплоть до 1917 года. Именно он начал строительство Российской империи, наследием которой мы живы до сих пор. Это, вероятно, понимали, причем помимо сталинских наставлений, создатели старого кинофильма об Иване Грозном. К сожалению, это не поняли люди, снявшие сериал, хотя и раскрашенный отдельными мелодраматическими эпизодами, искусственно притянутыми к царю Ивану, но в целом развенчивающий его, превращая великого правителя в пигмея на царском троне». Угадываете раздраженные интонации «великого и мудрого»?..
Ничего не попишешь: не всем одокторенным ученым мужам дано здраво разуметь, что каждая эпоха, включая сталинскую и современную, предлагает свои толкования исторических событий и лиц, вносит в оценки их свои специфические, актуализированные мотивы. Но как быть, что делать рядовым читателям-зрителям, которые действительно не хотят фальсифицировать отечественную и мировую историю по рецептам апологета Ивана Грозного?
Им оставлен один выбор: не хочешь ходить в таких «фальсификаторах» – становись имперцем, монархистом-великодержавником. Для демократов-либералов, которых модно облаивать любым патриотистским шавкам из подворотен, никаких иных вариантов не предусмотрено. Хватит с них и того, что сериал поставлен на их потребу с одной-единственной сверхзадачей – «опорочить русского царя и представить его в самом неприглядном виде». Так наносится коварный «удар по идее и практике российского самодержавия как политической системы, подвергается поношению целый пласт русской истории».
Чем не злонамеренная фальсификация в прямой урон великодержавной России?! Ведь не кто другой, а она, повторяя Юрия Афанасьева, с чьей аналитической статьи начинались мои полемические заметки, плодотворно воплотила светоносную идею о том, будто только «за нами правда и добро, за ними – зло и кривда».
Если решительно не отречься от столь глобального разграничения современного мира на праведных «мы» и грешных «они» (а грешники – не одни ненавистные американцы, но еще и украинцы, грузины, эстонцы), то в зыбкой туманной дали растают итоговые вопросы ученого-историка-публициста, какими он куда как определенно завершает неотступные раздумья о «заколдованной» нашей стране. Или в лучшем случает прозвучат как не первоочередные программные, а сугубо риторические. Что и как надобно предпринять, совершить в обществе, чтобы не позволить «нынешнему режиму в очередной раз смутить освободившиеся умы, внедрить в них всё ту же убийственную мессианскую идею державного величия России? Как сформировать ту критическую массу, которая будет способна понять, зачем нужна Чрезвычайная комиссия по истории?»…
10–15 июня, 2009

P.S. Историки-энтузиасты, включая военных историков, уже поспешили послушно мобилизоваться на исполнение президентского указа и в духе его коллективно приняли 20 июня ведущее участие в телепередаче «Кто «прошляпил» начало войны?». Ее директивная суть: у Сталина, завистливо и мстительно опороченного Хрущевым, нет перед советским народом никакой вины за 1941 год. Виноваты генералы из Генштаба, а персонально – расстрелянные Павлов и его ближайшее по Западному фронту окружение. Из-за халатности и расхлябанности генералитета, своевольно не подчинявшегося сталинским приказам, расшатавшего воинскую дисциплину, Красная Армия оказалась не готова к гитлеровскому нападению. В то время как пограничные части, подчиненные «врагу народа» Берии, встретили войну в полной боевой готовности. Как и следовало ожидать, указ о противодействии фальсификациям истории не замедлил обернуться апологетикой Сталина и сталинизма, а рикошетом и Берии. Так кто же в результате фальсифицирует историю?..
20 июня 2009

P.P.S. Ретивое исполнение президентского указа почти незамедлительно, без привычных бюрократических проволочек не замедлило отозваться и на чиновно-административном уровне, скрепленном верхней палатой российского парламента перед уходом на летние вакации в последний предканикулярный день.
В начале июля российская делегация парламентской ассамблеи ОБСЕ с выдрессированным единодушием провалила рекомендательную резолюцию «Объединение разъединенной Европы: защита прав человека и гражданских свобод в ХХI веке в регионе ОБСЕ». Резолюция приурочивалась к грядущему 70-летию начала Второй мировой войны и в соответствии с замыслом Европарламента предлагала установить международный День памяти жертв сталинизма и нацизма. Предполагалось, что он будет отмечаться ежегодно 23 августа в скорбное ознаменование подписанного в 1939 году постыдного пакта Молотова-Риббентропа и, значит, Сталина-Гитлера.
Как огласил глава российской делегации на сессии ОБСЕ Александр Козловский, порочная идея Дня памяти жертв сталинизма и нацизма оскорбительна для России, так как уравнивает нацистский режим и политический режим в СССР, который внес «решающий вклад в разгром фашизма». Непризнание этого, заявил он, есть не что иное как «надругательство над историей».
Почему предлагаемый День памяти многомиллионных жертв умаляет победу Советского Союза над гитлеровской Германией, – ума не приложу. Разве что по принципу бузины в огороде и дядьки в Киеве. Мало того: принадлежа биографически к последнему российскому поколению нынешних 70-80-летних, которые хоть памятью детства, но помнят выстраданную ими войну, и которым вместо обещанного детства уготовили ленинградскую блокаду, откровенно признаю: пусть и в одном-единственном отношении у немецкого фюрера перед советским имелось несомненное преимущество. Он не заговаривал зубы утешительными байками, не вешал несъедобную лапшу на уши, а, не обольщая благостными иллюзиями, впрямую не таил людоедских намерений извести меня вместе с городом и страной. Или превратить в нерассуждающего, бессловесного славянского раба.
Так бы наверняка и случилось, если б Гитлеру не сломали хребет под Москвой, Сталинградом, Курском, в других эпохальных битвах Второй мировой. Кто сомневается – его печаль и забота. Я лично не сомневаюсь…
Заокномерно увязывая негативную позицию российской делегации на сессии ОБСЕ с президентским указом о фальсификации истории, московский корреспондент парижской «Русской мысли» (10-16 июля) обоснованно отмечает: только на первый взгляд он «имеет внешнего адресата – страны Балтии и Украину», а на самом деле направлен «против отечественной исторической науки. Многие советские мифы и мифологемы получают, таким образом, государственную подпитку».
Предканикулярное решение верхней палаты российского парламента, строго осудившей якобы раскольничьи рекомендации ОБСЕ,– до наглядности убедительное тому подтвержение…

10-20 июля

20.6.2009 Красновидово

Sat, 01 Aug 2009 13:17:36 GMT

Руководству ТВ-канала «Культура»
Коллеги!
Я вам не какой-нибудь безызвестный графоман с улицы, а литератор, у которого есть какое-никакое имя, творческий авторитет и общественное положение. Поэтому ваше неуважение, проявленное ко мне, воспринимаю не иначе как глумливым оскорблением. Предварительно записав мой заранее подготовленный 5-7-минутный текст в передачу к 85-летию Василя Быкова, вы не изволили дать из него ни строки. А между тем на слово о писателе я имею куда больше права, чем ваш любимый бонвиван Л. Аннинский. Не говорю уже о том. что и подготовка к записи, и сама запись при моем безвыездном и безвыходном инвалидном состоянии требовали от меня значительного напряжения физических и духовных сил. Недоумеваю: как можно, прекрасно зная об этом, не посчитаться с этим и в малой степени? По меньшей мере это не гуманно.
Я не привык работать впустую и в лучшем случае таких издевательских унижений своей работы никому не прощаю. В этой связи прошу вас впредь не обременять меня никакими просьбами об участии в ваших передачах. Со своей стороны обязуюсь не произнести о вашем канале ни единого печатного слова одобрения, подобного тому, как это было недавно. Учитесь различать друзей и врагов и не множить ряды последних, которых и без меня у вас хватает.
Валентин ОСКОЦКИЙ

Tue, 07 Jul 2009 16:47:04 GMT

Общепризнано: не послушное соглашательство с авторитарными режимами, не приспособленчество к ним, не охранительство рождают незаёмную, смелую мысль, исполненную высокой гражданственности, а неподвластность, сопротивляемость, оппозиционность. Истина из разряда вечных, в который уже раз заново подтверждаемая научным и общественным авторитетом Юрия Афанасьева. На этот раз в статье «Я хотел бы увидеть Россию расколдованной («Новая газета», 2009, 27 мая), где предпринят развернуто проблемный, концептуальный анализ президентского указа о создании «Комиссии по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России».
В потоке оперативных откликов на указ статья Ю. Афанасьева не единственная не аллилуйная, но бесспорно лучшая и наиболее исчерпывающая в изложении подспудных мотивов, беспрецедентно вызвавших директивное вторжение высшей власти в специфические проблемы исторической науки. Сначала – указующие, постановочно-установочные наставления и поучения В.В. Путина на ново-огаревской встрече (июнь 2007 года) с преподавателями общественных наук, жестко регламентировавшей, о чем и как писать и соответственно не писать ученым-историкам. Сейчас – указ от имени Д.А. Медведева. С чего вдруг так густо?
С того, разъясняет Ю. Афанасьев, что создание новоявленной припрезидентской ЧК – «лишь эпизод в череде продуманных и последовательных действий путинцев по увековечиванию своего режима». Если на этот и другие взаимосвязанные факты «посмотреть именно как на тенденцию, становится очевидно: мы живем во время очередного преображения российской власти и государственности, закрепляющего наш отечественный традиционализм и российскую архаику». Отсюда и авторские определения нынешней России как государства корпоративного, патримониального, а в свете принятого указа еще и идеократического. Жестко диктовать «единственно правильную» версию отечественной истории ему жизненно необходимо для того, чтобы «обеспечить всеобъемлемость путинского властвования, его претензии на тотальную всеохватность в стране не только ресурсов и тел, но и умов. Идейное овладение прошлым превращает силу идеи в силу власти».
Таким превращением, настаивает Ю. Афанасьев, завершается становление постсоветской государственности «по существу как русской версии современного нацизма. В отличие от немецкого 1930–1940-х годов в нем нет идеи расового превосходства и стремления к мировому господству на ее основе (хотя, к стыдобе нашей, сбивы на это тоже имеют немалое место! – В. О.). Русский нацизм сейчас приобретает завершенную форму в претензии на превосходство уникальной и неповторимой русской государственности и державности».
Но вот закавыка: мобилизуя историческую науку на верноподданническую обслугу «суверенно демократической» власти и утоление ее жгучей жажды легитимизировать себя любой ценой, указ оставляет множество неясностей, что именно является фальсификацией и без того по-советски сфальсифицированной истории и, стало быть, наносит непоправимый ущерб государственному престижу России и патриотическим чувствам россиян. Едва ли не единственное, что следует со всей определенностью, так это недозволенность уподоблений сталинской и гитлеровской диктатур, запрет на выявление типологических параллелей между ними. Даром что оба фюрера изрядно преуспели в стремлении перещеголять в зверствах друг друга…
Помимо самого, ясное дело, Ю. Афанасьева, в монолитные полки злостных «фальсификаторов» явно норовит затесаться Даниил Гранин с его «Непраздничными мыслями накануне Дня Великой Победы» («Известия», 8 мая). Еще бы: ничтоже сумняшеся, демонстративно обнародовал страшные, а для Верховного главнокомандующего, будущего маршала и генералиссимуса позорные цифры. В первые 160 суток войны, которую тут же нарекут Отечественной, погибло более 2 млн. 840 тыс. человек. В 1941 году попали в плен и пропали без вести 2,5 млн. красноармейцев, причем только на Северо-Западном фронте, где воевал писатель, 150 тысяч. Осенью 1941 года под Вязьмой были окружены 37 дивизий. В брянском котле попали в плен и пропали без вести 190 тысяч. «Эти цифры – свидетельство не трусости солдата, а просчетов командования. Солдат тут был ни при чем. В любой войне были и будут военнопленные».
Мало того, что писатель-фронтовик оправдывает таким образом плен, так в придачу к этому убежденно считает черным пятном на лучезарном лике Победы внедрявшееся боевыми уставами и сталинскими приказами отношение к советским военнопленным как к заведомым предателям-изменникам. И противопоставляет такому варварству отношение цивилизованное, узаконенное в США и во Франции. Да и в дореволюционной России, где действовало «Положение о военнопленных», которое предусматривало: «Воинские чины, взятые в плен, по прибытии из плена получают … жалованье со дня последнего довольствия на службе за всё время нахождения в плену … Семейство их получает половину того содержания, которое их главы получали на службе в день взятия в плен, вплоть до возвращения из плена, или назначение пенсии в случае смерти в плену»…
Дальше – больше. В конце войны, размышляет, идя по ее кровавым следам, совестливый писатель-гуманист, «немец уже был сломлен. Почему же мы не дали народам самим решать свою судьбу? Я вижу в этом проявление имперского мышления, причем не только советского, сталинского, но и наших союзников по антигитлеровской коалиции. В Берлин хотели войти все».
Но если «берлинская мясорубка» притормозила стремительное продвижение генерала Эйзенхауэра, то «какая стратегия стояла за 300 тысячами солдатских жизней, беспощадно и неоправданно положенных» маршалом Жуковым всего «за неделю до окончательного падения врага? Наши солдаты бессмысленно погибли накануне Победы. С момента перехода границы всё должно было измеряться возможными потерями живой силы. Одно дело, когда мы спасали свою страну, а дальше наши действия решала цена человеческой жизни, и только она». Но именно эта цена и не бралась в расчет советским командованием: не до сбережения жизней, если главное во что бы то ни стало упредить союзников, ворваться в уже поверженный, но еще не капитулировавший Берлин первыми. Вот и вся стратегическая недолга!..
В лад с Даниилом Граниным «фальсификаторски» судит о финальной «битве за Берлин» Борис Васильев, тоже писатель-фронтовик. И, не боясь омрачить свое 85-летие – публикация в «Известиях» (28 мая) как раз и приурочена к юбилейной дате – горькой памятью войны, по-солдатски отважно вбивает клин между прославленными сталинскими маршалами Победы. «Маршал Жуков был предельно жесток к солдатам, не щадил их. Знаменитой стала его фраза: «Ничего, бабы новых нарожают!». Лучшим полководцем Красной Армии был Константин Константинович Рокоссовский. Погибших солдат на его счету было на порядок меньше, чем у остальных»…
Нет, как ни славословить указ о противодействии историческим фальсификациям, подобным «фальсификациям» Второй мировой войны, но даже в строгом соответствии с ним не понять, не раскрыть и множества других, не столь именитых, известных, как названные, куда более скромных судеб, которые, однако, зачастую сокрыты для разглашения.
Не так давно, например, по каналу ТВ-Центр прошел сериал об Ольге Чеховой, поставленный в развлекательно-завлекательном ключе приключенческого детектива. Он вызвал разноречивые оценки. Но примечательно, что и пылкая его поклонница из числа читателей «Литературной газеты» (№ 24 от 10–16 июня) откровенно признает: «Конечно, история, рассказанная в сериале, во многом не совпадает с тем, что было в жизни реальной Ольги Чеховой. Наверное, именно поэтому фильм и называется «Легенда об Ольге», многое, конечно, домыслено сценаристами, так как в реальной биографии Чеховой много неясностей, а в своей автобиографической книге она всего рассказать просто не могла…» Поляризовала мнения и суждения ключевая загадка: была или не была русская актриса-невозвращенка, приближенная не к кому-нибудь, а к Гитлеру, сверхсекретным агентом НКВД и лично наркома госбезопасности Берии, вправду ли готовила покушение на фюрера, которое наверняка бы удалось, не запрети его с высокомудрым заглядом вперед сам Сталин?
Не берусь, да и не хочу, садясь не в свои сани, решать, а просто задаюсь головоломкой: сторонники какой из двух версий предстают фальсификаторами? Ведь одна исключает другую, и стать одновременно верными, правдивыми никак не могут. Исторический же указ об истории требует однозначных подходов и решений, разновариантные толкования ему противопоказаны, а гипотезы – тем более…
Свои недоумения, которые не проясняет, а лишь запутывает указ, подсказывает материал не только новейшей истории ХХ века, но и давней истории позднего средневековья. Так, отъявленно фальсификаторским назван многосерийный ТВ-фильм Андрея А. Эшпая «Иван Грозный». На его показательном разгроме заново всплыл из небытия Игорь Фроянов, в прошлом декан исторического факультета Санкт-Петербургского университета, снятый с должности в силу профнепригодности к руководящей научной и учебной работе.
Среди суровых нареканий несостоявшегося декана на зловредный фильм нелепость на нелепости. Вплоть до такой смехотворной: «Уже сам выбор актера на главную роль весьма показателен. Николай Черкасов и Александр Демидов явно несопоставимы и несоразмерны» («Литературная газета», № 23 от 3–9 июня). Спрашивается: кому, по этой абсурдной логике, надлежало великодушно отказаться от роли Гамлета, в которой снялся Смоктуновский, – Михаилу Козакову? Владимиру Высоцкому? Да и самому Смоктуновскому, выходит, не грех было бы вовремя вспомнить о великих предшественниках…
Но актерские перевоплощения для И. Фроянова – дело второстепенное. Главное не в них, а в интерпретации грозного царя, которого правдиво показал Эйзенштейн (о том, как его травили, клеймили, забыто напрочь), но исказил Эшпай. «Царь Иван Грозный при всех оговорках, связанных с «большой кровью» опричнины (при чем тут иронические кавычки, если действительно лилась кровь, к тому же большая? – В. О.), является одним из великих правителей России. Именно он завершил создание самодержавной власти в нашей стране как особой (свойственной лишь русской государственности) формы служения властителя Богу и народу, существовавшей вплоть до 1917 года. Именно он начал строительство Российской империи, наследием которой мы живы до сих пор. Это, вероятно, понимали, причем помимо сталинских наставлений, создатели старого кинофильма об Иване Грозном. К сожалению, это не поняли люди, снявшие сериал, хотя и раскрашенный отдельными мелодраматическими эпизодами, искусственно притянутыми к царю Ивану, но в целом развенчивающий его, превращая великого правителя в пигмея на царском троне». Угадываете раздраженные интонации «великого и мудрого»?..
Ничего не попишешь: не всем одокторенным ученым мужам дано здраво разуметь, что каждая эпоха, включая сталинскую и современную, предлагает свои толкования исторических событий и лиц, вносит в оценки их свои специфические, актуализированные мотивы. Но как быть, что делать рядовым читателям-зрителям, которые действительно не хотят фальсифицировать отечественную и мировую историю по рецептам апологета Ивана Грозного?
Им оставлен один выбор: не хочешь ходить в таких «фальсификаторах» – становись имперцем, монархистом-великодержавником. Для демократов-либералов, которых модно облаивать любым патриотистским шавкам из подворотен, никаких иных вариантов не предусмотрено. Хватит с них и того, что сериал поставлен на их потребу с одной-единственной сверхзадачей – «опорочить русского царя и представить его в самом неприглядном виде». Так наносится коварный «удар по идее и практике российского самодержавия как политической системы, подвергается поношению целый пласт русской истории».
Чем не злонамеренная фальсификация в прямой урон великодержавной России?! Ведь не кто другой, а она, повторяя Юрия Афанасьева, с чьей аналитической статьи начинались мои полемические заметки, плодотворно воплотила светоносную идею о том, будто только «за нами правда и добро, за ними – зло и кривда».
Если решительно не отречься от столь глобального разграничения современного мира на праведных «мы» и грешных «они» (а грешники – не одни ненавистные американцы, но еще и украинцы, грузины, эстонцы), то в зыбкой туманной дали растают итоговые вопросы ученого-историка-публициста, какими он куда как определенно завершает неотступные раздумья о «заколдованной» нашей стране. Или в лучшем случает прозвучат как не первоочередные программные, а сугубо риторические. Что и как надобно предпринять, совершить в обществе, чтобы не позволить «нынешнему режиму в очередной раз смутить освободившиеся умы, внедрить в них всё ту же убийственную мессианскую идею державного величия России? Как сформировать ту критическую массу, которая будет способна понять, зачем нужна Чрезвычайная комиссия по истории?»…
10–15 июня, 2009

P.S. Историки-энтузиасты, включая военных историков, уже поспешили послушно мобилизоваться на исполнение президентского указа и в духе его коллективно приняли 20 июня ведущее участие в телепередаче по каналу НТВ «Кто «прошляпил» начало войны?». Ее директивная суть: у Сталина, завистливо и мстительно опороченного Хрущевым, нет перед советским народом никакой вины за 1941 год. Виноваты генералы из Генштаба, а персонально – расстрелянные Павлов и его ближайшее по Западному фронту окружение. Из-за халатности и расхлябанности генералитета, своевольно не подчинявшегося сталинским приказам, расшатавшего воинскую дисциплину, Красная Армия оказалась не готова к гитлеровскому нападению. В то время как пограничные части, подчиненные «врагу народа» Берии, встретили войну в полной боевой готовности. Как и следовало ожидать, указ о противодействии фальсификациям истории не замедлил обернуться апологетикой Сталина и сталинизма, а рикошетом и Берии. Так кто же в результате фальсифицирует историю?..
20 июня, 2009

К 85-летию со дня рождения Василя Быкова

Wed, 24 Jun 2009 18:39:59 GMT

(Слово о писателе в передаче по ТВ-«Культура» 19 июня 2009 года)

Нас связывали более 40 лет тесных дружеских отношений. Причем таких, которые не знали не то что грозовой тучи, но даже тени от легкого облачка…
Сожалею, что статьи о творчестве Василя Быкова, которых немало написано у меня за минувшие годы и десятилетия, не сложились в книгу о нем. Существуй такая книга, она могла бы, наверное, состязаться с монографиями Лазаря Лазарева и Игоря Дедкова. Но книги не получилось: всё откладывал ее на потом, а «потом», как часто случается, не состоялось.
Последнее, что у меня написано о Василе,– воспоминания «Через годы – через жизнь», которые вошли в книгу «Мозаика памяти», вышедшую в прошлом году.
Недоброжелатели, которых у Василя Быкова по-прежнему достаточно и в Беларуси, и в России, любят рассуждать о благополучной его судьбе и укоряющее перечислять: народный писатель Белоруссии, лауреат Государственной премии СССР, Герой Социалистического Труда. Но всё это на исходе советской власти, при этом звания Героя писателя удостоили по настоянию М.С. Горбачева, в то время как Лигачев был решительно против не только звания, но даже публикации повести «Знак беды» и выхода на экраны фильма, поставленного по этой повести.
А до всех заслуженных званий-регалий писательская судьба Василя Быкова складывалась под неумолчное громыхание критических залпов, в сплошной канонаде которых он, по собственному его признанию, был готов потерять свои творческие ориентиры.
Эти ориентиры можно определить коротко – одним словом: правда. Безукоризненная правда войны – фронта и партизанщины. Он твердо и убежденно отстаивал ее в собственной прозе, превыше всего ставил в творчестве других, близких ему по духу писателей.
В этой связи воспоминание 1975 года. К 30-летию Победы в Минске проводится всесоюзная, как ее тогда называли, конференция, посвященная литературе о войне. Виктор Некрасов в ту пору уже выдворен из страны, и его книги изъяты даже из каталогов Ленинской библиотеки. Но наперекор этому Василь Быков, выступая на конференции, демонстративно называет «В окопах Сталинграда» талантливым воплощением безотказной правды войны и человека на войне. Ужас сановного президиума, тут же отозвавшего непокладистого оратора на «ковер» для идеологической проработки. Но ликование части зала, откровенно подтверждаемое по неизбежности в то время жидкими, но всё же аплодисментами…
Вспоминаю недоумение Василя Быкова: в романтической повести «Альпийская баллада» и сюжет, и герои – всё придумано, но ее хвалили за правду войны. В сурово реалистичной повести «Мертвым не больно» драматичные перипетии действия удостоверяются документально, но ее клеймили за искажение правды…
Что до «Альпийской баллады», то я в свое время воспринял ее более чем сдержанно. Мне казалось, что романтика – не стихия писательского таланта, который силен доподлинностью бытописания того, что действительно было на фронте ли, в партизанах ли. Сейчас, оглядываясь назад, понимаю: рассуждая так, я не учитывал, как стремительно в таланте писателя раскрывались всё новые и новые грани. Ведь было время, когда считалось, что и притча будто бы не в природе Василя Быкова. Но вот одна за другой появляются новеллы «Стена», «Идея», «Современная сказочка для взрослых», «Хвостатая» – и остаются в литературе высококачественными образцами притчеобразной прозы.
За повестями Василя Быкова «Мертвым не больно», «Атака с ходу», «Круглянский мост» по их выходе надолго закрепилось определение «трудные». Они действительно трудные, но в том исключительном смысле, что судьба их в критике складывалась на редкость тяжело. Вплоть до того, что, подвергшись печатным разносам, они после первых журнальных публикаций много лет дожидались прорыва в книжные издания. Сейчас мы воспринимаем их как лучшее в наследии писателя…
В разгар очередной травли Василя Быкова, какая развернулась в Минске по указке советника белорусского президента не то по идеологии, не то по культуре, не то по тому и другому вместе, мне довелось выступать в «Известиях» с обращением к В.В. Путину, в то время исполняющему обязанности президента России, и мэру Москвы Ю.М. Лужкову с призывом «Помогите писателю!». Его дело – согласиться или не согласиться хотя бы на временный переезд в Москву, но ваш святой долг, учитывая давние и неразрывные связи писателя с русской литературой, предложить ему московское гостеприимство. Мое обращение осталось без ответа: дипломатический этикет во взаимоотношениях с батькой Лукашенко показался важнее поддержки опального писательского таланта. К месту вспомнить: в день похорон Василя Быкова, вылившихся в поистине всенародное прощание с ним, белорусский президент не преминул заявить, что они смотрели на судьбу Беларуси по-разному.
В самом деле: до несовместимости по-разному. Не потому ли родная Беларусь сегодня трепетно воздает должное таланту своего великого сына как вершинам в ее национальном художественном достоянии?
Свежее подтверждение тому – двухтомная летопись жизни и творчества Василя Быкова. Ее любовно составил белорусский журналист Сергей Шапран. К нынешнему 85-летию со дня рождения писателя вышел первый том, на подходе второй.
Такого роды уникальные издания – к ним бы я отнес и переписку Василя Быкова с Александром Твардовским, подготовленную тем же журналистом, – достойный памятник писателю.
Но он не исключает, скорее – подчеркивает необходимость памятника натурального, который водружен на Витебщине, на родине писателя, но которого пока что нет ни в белорусской столице, ни в Москве…

14 – 16 июня

P.S. В передачу, которая прошла утром 19 июня по «Новостям культуры», не вошло из этого текста ни строки. Единственное, что осталось от моего авторского участия, – несколько побочных фраз из ответа на вопрос корреспондента, заданный после записи.

19 июня

Валентин Оскоцкий

И СНОВА О МУДРОМ, РОДНОМ И ЛЮБИМОМ Часть 2

Tue, 07 Apr 2009 17:23:45 GMT

Особый сюжет – взаимоотношения с мастерами искусств и с писателями.

Да, спровоцированная Сталиным правдинская статья «Сумбур вместо музыки» больно ударила по Шостаковичу. Но модный композитор «был, бесспорно, авангардистом, близким к левому искусству … что могло дать такое искусство миллионам людей?». Сверх этого зловредная опера «Леди Макбет Мценского уезда» подрывала моральные устои советской семьи, и без того расшатанные вездесущими троцкистами-зиновьевцами. В результате установочный шабаш вокруг сумбурной музыки (кстати, блистательно спародированный Михаилом Булгаковым в устном рассказе, который записала и сохранила Елена Сергеевна), предотвратив разлагающее влияние порочной оперы, пошел во благо как рабоче-крестьянским семьям, о чьей нравственности без устали пекся, набирая руководящую силу, отец народов, так и авангардисту-композитору. Хотел того Шостакович или не хотел, но Сталин сумел его ««перевоспитать» … Лучшее тому подтверждение – популярная песня «Нас утро встречает прохладой» (на слова расстрелянного Бориса Корнилова! – В.О.) из кинофильма «Встречный» и музыка к фильму «Падение Берлина», за которую композитор получил Сталинскую премию». Право, жаль, что авторы запамятовали еще один песенный эпизод в творчестве Шостаковича – «Песню о фонарике». Дескать, куда до нее небрежно неупомянутым симфониям – ленинградской блокадной или вдохновленной евтушенковским «Бабьим Яром»…

Да, разрешение на постановку «Дней Турбинных» «было очень ограниченным: только в Москве, только в Художественном театре. Но оно переворачивало всю прежнюю идеологию, далеко расширяя круг «своих», захватывая в него прежних врагов». Да, в тоне ответа на отчаянное письмо Шолохова о голоде на Дону «чувствуется разочарование и высокомерие». Но Сталина «можно понять: один из крупнейших писателей, на которого он хотел сделать ставку, оказался таким же, как и его Григорий Мелехов. Здесь Сталин не выиграл»…

Зато с лихвой взял реванш, любовно опекая Александра Корнейчука. «В тяжелейшей обстановке лета 1942 года … посчитал важнейшим для себя делом дважды встретиться с драматургом … и даже отредактировать его пьесу «Фронт»». Верно понимая, что драматург не Шекспир (об отношении самозваного редактора к собственным литературным способностям соавторы деликатно умалчивают), «лично редактирует, дописывает отдельные монологи, заостряет главную мысль». В результате сюжетно «вымышленная история под руководством Сталина быстро превратилась в живую повседневность и в очередной раз показала всем его гениальность»…

А стратегически сталинская гениальность проявилась, разумеется, не только на художественной, если считать драматургию Корнейчука художеством, ниве, но равным образом на экономической и политической, государственной и международной, военной и внутрипартийной. Все они объединены, слиты, синтезированы в монолитное целое, краеугольными опорами которого отмеченные «да» и «но» так же последовательно, с той же несбиваемой логичностью, как и до войны, выступают в высших деяниях военных и послевоенных лет.

Да, в телеграмме, лично надиктованной в Ленинград в сентябре 1941 года, «ни полслова о сострадании» людям, которых наступающие немцы насильно гнали в атаки впереди себя. «Но документ принадлежит великому политику», а великие политики мыслят «особыми категориями»…

Да, «спецоперацию советской разведки» сначала по официальному заманиванию в Москву на переговоры делегации польской Армии Крайовой во главе с бригадным генералом Леопольдом Окулицким, а затем по вероломному аресту делегатов вопреки предварительным гарантиям безопасности «не назовешь джентльменской. Но и убийства из-за угла советских солдат и офицеров в Польше тоже не отнесешь к честным методам ведения войны»…

Да, принял по настоянию «всех маршалов … звание Генералиссимуса». Но относился к нему «очень сдержанно и отказался носить особый мундир, скопированный с парадных мундиров времен Отечественной войны 1812 года»…

Да, жестокой опале подверг маршала Жукова, Но вовсе не потому, что мстительно помнил, как тот в одной (а кто знает, может, и не в одной) стычке сгоряча, не сдержавшись, послал подальше. «Великий маршал явно зазнался … давал много интервью и пресс-конференций иностранным журналистам … заявлял о своем выдающемся вкладе в победу над Германией. Уж какой славы не хватало ему? Но, видно, чего-то не хватало» новоявленному кандидату в Наполеоны, претендующему на лидерство во «всей военной верхушке». К тому же, высказываясь «в узком кругу … о своей решающей роли», позволял себе «антисталинские разговоры» …

Да, «наркомат евреев» - Еврейский Антифашистский Комитет (ЕАК) – «был обречен» по его указанию. Но повод дал сам ЕАК, претендуя «на участие во внутренней политике» и выступая непрошенным «ходатаем по улучшением условий жизни одних лишь евреев. Сталин увидел в этом «буржуазный национализм», выпячивание прав одной нации за счет других»…

Да, санкционировал убийство Михоэлса (единственный, кажется, случай, когда преступление все-таки названо преступлением!). Но талантливый артист и режиссер жил «завышенными представлениями … о своей роли в связи с мощной поддержкой СССР в США». Мало того: «Новый зять Сталина Григорий Мороз был евреем и входил в круг близких Михоэлсу людей», среди которых выделялся бывший бундовец Гольдштейн. Разговоры, какие велись «при его встречах со Светланой и Григорием, касались и самого Сталина». Это свидетельствовало о нездоровом любопытстве Михоэлса к личной жизни вождя и не могло не обострить «внимание МГБ». Не удивительно, что в свете бесконтрольности зарвавшегося ЕАК, который получил «огромную поддержку мирового еврейства», Михоэлс «стал для Сталина в чем-то подобен Троцкому». И «должен был понести кару». Что и было исполнено…

Да, в конфликте с Югославией, возможно, были «иные средства повлиять» на ее лидера. Но Сталин «предпочел самые боевые. Почему?». У него не было времени «ждать, когда Тито впишется в его стратегию». И «надо было пресечь возникновение конкурирующего центра мирового коммунистического движения»…

Да, безоглядно верил академику-шарлатану Лысенко. Но «его вера … была продолжением его творческой натуры, готовой на многие жертвы ради успеха»…

Да, вдохновил расстрел по липовому «ленинградскому делу». Но на квартире Кузнецова «МГБ зафиксировало разговоры … о бедственном положении Российской Федерации». (А оно что – радовало сплошным благополучием?) Да и «амбициозный Вознесенский», хоть и не намеревался, как припаяли ему, «отторгать Ленинград от ЦК», не был безгрешен. Его «властные претензии … не подтверждались практикой. Он не имел опыта управления промышленным предприятием, наркоматом или обкомом партии» и, восполняя свой кадровый изъян (за который тоже расстреливали?), культивировал «канцелярский стиль». Отсюда «его главный грех», который, «пожалуй, заключался в безграничной уверенности в верности своих взглядов». Если так, то сталинский выученик! Не потому ли Сталин был готов отменить его казнь? Но ретивый Берия поспешил исполнить смертный приговор. Помолчав, чтобы пережить потрясение, человеколюбивый генералиссимус приказал: «Детей не трогать». И действительно, «двух дочерей бывшего председателя Госплана не арестовали, они оставались в Москве и продолжали учиться». Диво что за гуманисты!..

Да, не воспрепятствовал культовой пропаганде себя любимого. Но «лично ему она не доставляла никакого удовольствия», и он принимал ее «как неизбежную форму укрепления режима». Оттого и на юбилейном шоу в Большом театре в честь 70-летия повел «себя так, словно он был из другого мира. Почему? Не любя торжеств и славословий в свой адрес, он молча исполнил роль, в которой не было никакой драматургии»…

Да, раскручивал «дело» убийц в белых халатах и едва не довел его до нового расстрельного финала. Но поразительно: даже в преддверии не состоявшейся по причине его смерти показательной массовой расправы, ни до, ни после убийства Михоэлса, физического устранения ЕАК антисемитом не был. Третьим после себя человеком в партийной и советской иерархии держал еврея Кагановича. Политработу в армии поручал еврею Мехлису. Терпел наркомов-министров из евреев. Мирился с еврейскими женами членов политбюро. (Хотя Полину Жемчужину, которая загодя, но безрезультатно развелась с Молотовым, арестовал и сослал. Да и самого преданного из преданных едва не отправил на плаху). Что же до «какой-то водевильной истории со Светланой», то Алексея Каплера, который «дерзнул увлечь единственную дочь великого вождя», отнюдь не Сталин самолично обзывает «каким-то сладкоголосым толстым евреем, успешно подвизающимся на ниве коммунистической пропаганды»: так куражатся соавторы летописания…

Но как быть в свете сталинского анти-антисемитизма с его наставлениями, поучениями, назиданиями на тему о том, что «любой еврей – националист, это агент американской разведки. Евреи считают, что их нацию спасли США… Они считают себя обязанными американцам. Среди врачей много евреев-националистов»? Никак не быть! Прилежно процитировав противоеврейскую паранойю, летописцы предусмотрительно воздерживаются от комментариев…

Так закладывается фундамент фактических (и, что важно, разнотематических) посылов, на котором выстраивается сокровенный для биографов-летописцев обобщающий тезис, поданный в тех же императивах признаний и опровержений: да, правил диктаторски, но своей диктатурой тяготился и намеревался ее ослабить. Однако «не преуспел в этом, встретив ожесточенное сопротивление аппарата». В его единстве «Сталин увидел перед собой сплоченную силу, одолеть которую в прямом противостоянии было невозможно». Оставались обходные маневры противодействия «ожирению правящей группы» и близкой к ней чиновной элиты. Ясно видя исходящую от них угрозу построенному социализму, он «боролся с ней». Увольте: как боролся? Путем министерских пакетов, внебюджетных зарплат, государственных квартир, дач машин и прочих кормушек-подкупов?

Поскольку руководящий партийный аппарат не раз подрубал орлиные крылья, не иначе как в противовес ему Сталин вынашивал демократическую идею альтернативных выборов и наверняка бы (опередив Горбачева?) осуществил ее, если б не «война, потом фронда генералов (Жукова, что ли? – В.О.), атомная угроза, раздел Германии, Корейская война… Не успел, жизни не хватило». Не хватило ее и на то, чтобы предугадать: с годами и десятилетиями до власти дорвутся Горбачев и Ельцин – сыновья и внуки «репрессированных в советское время крестьян. К этим двум политикам надо добавить тысячи и тысячи неизвестных деятелей более низкого ранга, которые произошли из той же среды».

Как ни досадны, однако, подобные промашки и просчеты, они никнут перед прозрениями. Например, в предсмертном труде «Экономические проблемы социализма в СССР», где мудро предвосхищено «экономическое реформирование по пути, который сегодня называется «китайским»». Более того: ничто житейское, как и издержки в руководстве партией и страной, не роняет Сталина нравственно, ибо в повседневном потоке жизни он по высокому счету морали выгодно отличался не только от соперников, но и от ближайших соратников.

Среди них были «сибариты и кутилы», но он не водился с ними. Не развратничал, как Авель Енукидзе. «Не был грешен по части интимных увеселений с балеринами», как Калинин и Киров. Не «позволял себе развеяться за границей», как Рудзутак. (Не оттого ли – от греха подальше – лишь дважды, в Тегеран и Берлин, выезжал из страны?). И не закладывал за воротник, как Рыков. О том, что Куйбышев тоже был запойным, почему-то стыдливо умалчивается. Зато о расстрелянном Блюхере правда-матка без обиняков: «Пьянствующий или невесть чем занятый командующий, которого разыскивали для разговора трое суток, становился опасным». Не пощадили соавторы однажды и сталинского любимца Жданова. Запаниковав с началом ленинградской блокады, он, опустившийся, небритый, пьяный, отсиживался «в роскошном бункере» Смольного. В урок и укор всем вместе взятым Сталин в быту был сдержан, бескорыстен, монашески аскетичен (еженощные кунцевские пиршества не в счет?), умер на государственной даче и погребен в поношенном, благо что отутюженном мундире…

Конечно, хоть и аскет, но всё же не ангел-праведник. Однако как «человек идеи, даже, скажем так, ее апостол» личность крупномасштабная, исключительная, в сверкающем ореоле избранничества. Мистического, как Россия, коль скоро она сама есть «мистическое государство». Оттого и «его жизнь продолжается в мистическом смысле» даже по завершении земного пути. Со дня рождения «мистической связью» был связан с Грузией – исторической прародиной: закономерность, единившая с ней, «не реалистическая, а мистическая». И в России к абсолютной власти мистически вела всё та же «неуклонность Рока».

Мистика, однако, мистикой, но поскольку в русской исторической традиции «Отечество – это понятие почти мистическое», то и она по-своему исторична. Этим вызвана пестрота параллелей и аналогий с великими и не очень великими предшественниками. Плотно укореняя своего героя в отечественной истории, эрудированные соавторы как из бездонного рога изобилия безразборно сыплют имя за именем. Ибо по поучительному и вдохновляющему образцу сначала киевской и московской великокняжеской, затем царской и императорской власти, которая «никогда не церемонилась с народом», Сталин тоже «между экономической выгодой и политическим властвованием» предпочитал именно властвование, т.к. оно лучше всего обеспечивало централизацию скромных ресурсов».

Как московские князья ловко договаривались с ханами Золотой Орды, так и Сталин «до самого крайнего предела старался договориться с Гитлером». И не его вина, что «не получилось»…

Как Сергий Радонежский, чья «монастырская колонизация создала культурно-политическое и хозяйственное пространство Северной Руси», осваивал русский Север. «Построенные заключенными каналы, железные дороги, гидроэлектростанции, порты, заводы, рудники, шахты, нефтепромыслы можно сравнить с очередным этапом культурной колонизации». Так «русская многовековая «борьба с географией» отразилась в системе ГУЛАГа». Если не «брать во внимание моральную сторону вопроса», – спохватываются соавторы. Но кому, кроме них, такое под силу?..

Не бросать «обвинения в адрес Сталина» следует его нынешним хулителям, а почаще вспоминать «о практике великого собирателя русской земли Ивана III», который, покорив вольный Новгород, впервые применил «административную высылку как политическое средство контроля над территорией: из новгородских земель в московские были переселены остатки вольницы, а в обратном направлении – московские дворянские роды, верные царю московскому». Не таким ли опробованным, проторенным путем шел «великий и мудрый»?..

Особый сталинский пиетет вызывали Иван Грозный и Петр Великий. Это потому, что он оправданно «ощущал себя продолжателем их дела». И претворил его успешнее, чем они. «Разрушенная в феврале 1917 года … Российская империя обратилась через Сталина к своим корням. И вырвавшийся из автохтонных глубин герой взял на себя мучительный подвиг выковывания промышленной мощи древним кремлевским методом … Москва, некогда бывшая Третьим Римом, с 1929 года становится его коммунистическим продолжением, несущим новый образ Царства Божия подопечным краям и областям, а Иосиф Сталин – наследником царей и императоров»…

Единственное, чего он добивался по вдохновенному образцу первого кумира, – «устранить старых «бояр» молодыми «дворянами»». Тем паче, что, «как средневековый монах, для которого признание имело сакральное значение», искренне верил покаяниям «бояр», истязуемых в НКВД. Это, как и достославного предшественника, не спасло от злопыхателей. Их усилиями грозный царь, «несмотря на небольшое число пострадавших бояр» (?!), вошел в историю «как жестокий тиран. Хотя как раз в то время в монархиях Западной Европы было казнено на порядок больше простолюдинов. Разница в статусе жертв: Иван IV казнил представителей элиты и за это был наказан».

Такая аберрация произошла и во взгляде на Сталина. Ему шьют миллионы, а он уничтожил всего лишь тысячи. Начиная с «узкого слоя «революционного поколения», фрагмента разбитого «петербургского ядра»». Он поступал патриотически, а это «вызывало, несмотря на относительно малые (?!) размеры репрессий, ощущение глобального ужаса, запечатленного во всей истории СССР. Это можно объяснить тем, что Сталин вел войну с культурным слоем, создавшим идеологию, отрицавшую ценность национального государства, и опиравшимся на леворадикальное видение мира». Но как быть с разором и разгромом деревни, отозвавшимися появлением во власти Горбачева и Ельцина, с другими опустошительными репрессиями, как признано соавторами, «во всех слоях населения»? Снова никак: написано – забыто – с плеч долой…

Оставшись в истории «как мастер создавать различные коалиции и за счет новых сил побивать конкурентов», Сталин, подобно Ивану Грозному, «молился …Абсолютному государству». И единовременно «стал Иваном Грозным и Петром Великим советского времени». В его безотказном утилитаризме – самобытное свойство натуры! – «можно найти продолжение решительности и бесцеремонности Петра Великого, революционного миссионерства Нечаева (сдается, повествователи не считают его историческим позорищем русской радикальной интеллигенции, – В.О.) и гениального ленинского опыта быстро реагировать на смену ситуации». Особенно в экстремальных условиях, когда «промедление было смерти подобно» и на войне, как на войне, «моральные нормы в отношении врага – вещь очень условная».

Петр и Ленин «могли мирно уживаться» в его гибком, цепком (точнее – утилитарном, эклектичном) уме. «Когда требовалось, он брал то, что нужно, и повергал оппонентов». Так был творчески претворен еще допетровский опыт «старой колонизации» Соловков: на строительстве Беломорско-Балтийского канала «за неимением времени и должных средств стали использовать труд заключенных, ссыльных и спецпереселенцев. Еще это напоминало решение Петра Великого, пожаловавшего тульскому оружейнику Никите Демидову крепостных крестьян для переселения их на Урал и строительства там металлургических заводов. И чем, скажите, отличался Сталин от Петра? Оба вовсю использовали мощь государства»…

За могучими фигурами Ивана и Петра не забылся, не затерялся Алексей Михайлович, отечески споспешествовавший торжеству идей «Иосифа Волоцкого о нравственном оправдании сильной монархии». Советский генсек твердо шел по следу, который проторили «тишайший» и его идеолог…

Свои исторические аналогии имела бдительная опека советских писателей. Ею Сталин походил на Екатерину Великую и Николая I, «которые были озабочены всесторонним укреплением как собственной власти, так и культурного ядра империи». Не случайно, как только ослабили, а затем и вовсе отменили партийный контроль в литературе и искусстве, «именно … не вписавшиеся в соцреализм творцы вместе с перебежчиками составили ударную группу разрушителей сталинской системы»…

К триединой формуле николаевского министра просвещения графа Уварова «Самодержавие. Православие. Народность» (у Рыбасов иной, перековерканный порядок слов) новаторски восходит сталинское требование «простоты и народности», которыми он поверял «язык культуры»…

«Наследником славной традиции» Петра Великого, Елизаветы Петровны, Екатерины II, Александра I предстал Сталин в «незнаменитой той войне» (А. Твардовский), которая побудила патриотически (и стратегически) вспомнить «все войны России за Финляндию»…

«Почти как Александр II после Крымской войны и отмены Парижского договора», он «испытал огромное удовлетворение» от того, что, «потеряв менее одной тысячи человек» (мелочовка, всего ничего!), «значительно укрепил положение страны». Благодаря «освободительному походу» на запад Белоруссии и Украины СССР «занял территории, которые утратил в результате советско-польской войны 1920 года»…

В сфере экономической «Сталин – оборотная сторона незавершенных преобразований Витте и Столыпина. Он воссоздал государство и сделал его сверхдержавой, опираясь на исторические традиции России»…

В сравнении с отечественной контекст мировой истории ХХ века не столь плотен и густ. В его разреженной атмосфере разве что Рузвельт сопоставим со Сталиным по масштабам деятельности, мысли и личности. Не будь американского президента, пребывать бы советскому вождю совсем уж в печальном (или гордом?) одиночестве. Но, слава Богу, их сблизило кое-что общее. В мировой практике они «первыми стали привлекать экспертов из научного мира». И оба обильно почерпнули в ней репрессивные приемы и методы. Так, советский вождь, прежде чем «обрушить всей священный гнев» (А. Твардовский) на неугодные народы, объявленные народами-предателями, глубоко проникся опытом американского президента, который после Перл-Харбора обрек японских иммигрантов на бесправие ссыльных. Обоих вдохновили французские и бельгийские власти, которые, оккупировав Рур, выслали 130 тысяч коренного немецкого населения. На приливной волне такого «экономического краха и социальных потрясений» всплыл Гитлер. Его заодно с Рузвельтом и Сталиным «порой одинаково называют националистами, а Рузвельта даже – американским шовинистом». Но что с того? «На упреки в шовинизме Рузвельт отвечал, что это помогает ему решать внутренние проблемы».

Такова первая «триада» ХХ века. Выстроена еще одна, также определившая его лицо: «Сталин, а за ним (но никак не рядом! – В.О.) Рузвельт и Мао Цзедун». В этой второй святой троице, как и в первой, «Сталин слишком тотален, велик и страшен для современной российской и мировой политики, чтобы его опыт мирно хранился в анналах, никого не тревожа … Без практики Сталина не было бы и свершений Рузвельта, и побед Мао».

Заметим: британский премьер ни войти в эти, ни попасть в любые другие «тройки» не удостоился, даром что «обладал великим и оригинальным умом». Но «сталинская масштабность поражает воображение» и в сравнении с Черчиллем…

Не берусь гадать, как отнесся бы Рузвельт к навязанному ему кумовству, но Сталина обе компании, судя по Рыбасам, вполне устраивали. Рузвельт же в обеих «тройках» остался единственным, на ком не лежат кровавые пятна, какими мечены знаковые диктаторские лики ХХ века – Гитлера, Сталина, Мао.

Впрочем, что там пятна – реки крови мало занимают соавторов сталинского жизнеописания, взявших за методологическое руководство исследовательское безразличие к человеческим страданиям, народным бедствиям, которые «никогда не были главным обстоятельством в оценках исторического процесса. Величие целей и духа – вот что всегда стояло на первом месте, начиная с античных времен». И продолжает стоять в нашем XXI веке. Поэтому, сбиваясь подчас на проговорочные признания Сталина «тираном, диктатором, что совершенно точно отражает природу его тоталитарной власти», они предпочитают толковать не об этом, а о «масштабе личности, размерах сделанного, о том, почему такой руководитель появился в России».

А появился он исторически как «строитель державы, равный Петру», и благодарная память о нем «связана с историей государства от князя Владимира Святого до Петра Великого, которые в жизни были далеко не ангелы и пролили много крови». Потому и смотреть на него пристало в их преемственном ряду «как на историческое явление, подобное Петру Великому, Наполеону, Кромвелю, Бисмарку или Мао Цзедуну»…

Под занавес еще одно антиисторическое уподобление: Сталин повторил трагическую судьбу Петра, «создавшего для управления империей интеллигенцию». Но, не получив в 1917 году от правящего класса (полюбопытствуем: какого?) «прав на участие в управлении страной», эта самая неблагородная интеллигенция в отместку предательски «обрушила имперский строй. Сталинская интеллигенция (ее дети и внуки) проделала это в 1991 году и осудила великую коммунистическую реформацию, не осмыслив ее. А осудив без осмысления, Россия осудила и себя».

Не Сталин, таким образом, виноват перед Россией, а Россия перед Сталиным.

Аминь!..

И СНОВА О МУДРОМ, РОДНОМ И ЛЮБИМОМ

Tue, 07 Apr 2009 17:20:17 GMT

Святослав РЫБАС, Екатерина РЫБАС. –
Сталин. Судьба и стратегия. Кн. 1, 2. М., «Молодая гвардия», 2007.

Сенсация: Александр Ульянов «был повешен за участие в покушении на царя-освобо¬дителя Александра II». Все врут календари? Энциклопедии, а также школьные и вузов¬ские учебники вкупе с ними? Знамо, врут, если всерьез принять авторскую версию: не не¬радивыми студентами-недоучками дирижировала Софья Перовская на Екатерининском канале 1 марта 1881 года, а 15-летним симбирским гимназистом, которого, видать, по малолетству казнят в Шлиссельбурге лишь через долгие шесть лет. Разумно, однако, допустить: его сверстники-гимназисты, не говоря уже о младшем брате Владимире, как затем и универ¬ситетские сокурсники-студенты в Петербурге, вряд ли путали императора Александра II с наследником-сыном Александром III…
Дальше – больше. Не Петром , как значится под портретом, а Павлом звался лидер кадетов Милюков. Не вслед за первым писательским съездом в 1934 году создавался Союз кинематографистов СССР, а четверть века спустя: 1957 – оргкомитет будущего Союза, 1965 – первый учредительный съезд. А наркомом чего – связи или водного транспорта поставили изгнанного из ОГПУ Ягоду? Предложены оба варианта, – выбираем, какой по душе. …Не в конце 30-х годов, а в «сороковые роковые» городские школы разделились на мужские и женские и вместо «отл.», «хор.», «уд.» и «неуд.» ввели пятибалльную систему оценок. Что же до школьной униформы, то она стала обязательной и того позже – в начале 50-х…
А как понять, противостояла ли Польша гитлеровской агрессии в роковом для нее сен¬тябре 1939 годя, вписала ли в сопротивление фашизму самоотверженную оборону Вар¬шавы, если в одном и том же абзаце читаем сначала «Поляки оказывали героическое со¬противление», а спустя всего 8 строк «Немецкие войска не встретили настоящего сопро¬тивления»?
Не Станислав Миколайчик возглавил после падения Польши эмигрантское правитель¬ство в Лондоне, а изначально и вплоть до таинственной гибели в авиакатастрофе над Гиб¬ралтаром в 1943 году генерал Владислав Сикорский. Которому, попутно припомнить, Сталин люто не мог простить блистательной победы под Варшавой в войну 1920 года. И который в свою очередь – тугой клубок столкновений! – не соглашался одобрить решения тегеранской конференции глав трех союзных держав о новых границах будущей послево¬енной Польши, а также упорствовал а требовании обнародовать правду о расстрелах в Ка¬тыни…
Не 17 октября 1939 года, а месяцем раньше, т.е. 17 сентября в разбойном духе сговора с Риббентропом-Гитлером Красная Армия начала «освободительный поход» в Западные Белоруссию и Украину. Не в тот же день, что и Гитлер, т.е. не 22 июня, а 12 июня 1812 года Наполеон, перейдя Неман, вторгся в Россию. Не в феврале 1953-го (до смерти Ста¬лина, что ли?) сместили Маленкова с поста председателя Совета министров СССР, а двумя годами позже…
В том же ряду «дворянский поэт» Александр Блок. Или мифический историк В.А. Са¬харов, чьему авторству приписаны работы директора Института российской истории А.Н. Сахарова. Скорее всего, с ним перепутан литературный критик В. Сахаров, который, правда, по отчеству не «А.», а «И.»…
Таких вызывающе демонстративных ляпов по части не только имен и дат, но также событийной и концептуальной в двух томах книги Святослава Рыбаса и Екатерины Рыбас «Сталин. Судьба и стратегия» греби лопатой – не выгребешь. Изобилие их, редкостное даже при удручающем ныне уровне обвального падения издательской культуры, никак не списывается на небрежность редактуры и корректуры, которые впрямь небрежны, а идет непосредственно от изначального авторского текста. Его частая низкопробность и выну¬дила – сожалею, что не по горячему следу, – взяться за неблагодарную работу рецензиро¬вания. Хотя, признаюсь откровенно, после памфлетной статьи о двухтомии Владимира Карпова «Генералиссимус» в мои творческие планы никак не входило снова браться за явных и тайных (а полку тех и других опять прибывает!) сталинских апологетов. Дабы, как карманников, ловить за нечистую руку на передержках, искажениях, подтасовках, прямом вранье.
Предвижу энергичные возражения. При чем тут апологетика, если книга, клянутся со¬авторы, писалась не ради шельмования или обожествления, а как объективное жизнеопи¬сание заглавного исторического героя «в тех пределах личных, государственных и миро¬вых обстоятельствах, в которых он действовал». (Падежные несостыковки – авторские!). И потому внимание жизнеописателей отдано не одним победам, за которые их герой «за¬платил тяжкой ценой», но и ошибкам, и поражениям. Разве не ясно сказано, что сталин¬ский план переустройства общества в 30-е годы нес не только огромные свершения, но и «репрессии во всех слоях населения»? Что несокрушимая логика «крупного политиче¬ского игрока», «гроссмейстера политики», мастерски соединявшего «геополитику, ком¬мунистическую идеологию, финансовый расчет», была вместе с тем «логикой Макиа¬велли»?
Верно: сказано. Но так, что каждое авторское «да», указующее на упущения, просчеты, ошибки новоявленного Макиавелли большевистского образца (его преступления так и не названы во весь громкий авторский голос преступлениями), тут же сопровождается деза¬вуирующим, разъясняющим, оправдывающим, а то и облагораживающим «но». Делается это по нехитрому, однако четкому, безотказному шаблону.
Да, у «грубоватого грузина … не было интеллигентских манер, как у Каменева или Зиновьева», о чем напрямик, уже не называя Сталина «чудным», писал Ленин в так назы¬ваемом завещании. Но он сам признавал за собой этот порок («Да, товарищи, человек я прямой и грубый, это верно, я этого не отрицаю»), который, правда, и пороком не считал, зарекаясь на веки вечные церемониться с врагами партии и рабочего класса. И как не быть грубым, т.е. прямым и резким, если советская власть по природе жестока и ее жестокости исторически «было оправдание»? Что же до ленинского «Письма съезду», то его много¬опытные «фигуранты», и Сталин первый среди них, поднаторев в амбициозной борьбе честолюбий, знали «властолюбие, интеллект и волю» автора и вправе были рассудить, что, нелестно отзываясь о каждом из них, «Ленин начинал какую-то новую интригу». По¬добно тому, как, «прося цианистый калий, …скорее всего проверял отношение к нему ближайших соратников». Тем более мелковато звучали его противосталинские аргу¬менты: в их контексте «позиция Сталина выглядит наиболее солидной». Эка невидаль – ««сосредоточил в своих руках необъятную власть». Для большевика и для руководителя в этом нет греха»…
Да, нахамил Крупской. Но сам же вскоре и повинился. К тому же у Надежды Констан¬тиновны «действительно … нервы были напряжены до предела». Она повела себя исте¬рично, «повалилась на пол и стала кататься, потеряв над собой контроль»…
Да, «не уберег» – его словцо – жену от самоубийства. Но над ней тяготела дурная, «неблагополучная наследственность: в ее роду были люди со слабой психикой», она «от¬личалась тяжелым характером … была ревнива, вспыльчива, к детям была холодна», «часто была несдержанна, ссорилась с мужем по пустякам и во время ссор даже при по¬сторонних не выбирала выражений». В противоположность ей у Сталина (несмотря на отца-забулдыгу?) была наследственно устойчивая, здоровая психика, он и «в семейном быту … был обаятелен (он вообще обладал поразительным обаянием и умел обворажи¬вать людей), гостеприимен, любил играть с детьми и шутить». Вот и роковой выстрел воспринял «как чеховский интеллигент, демонстрируя полное непонимание случивше¬гося»…
Да, не предотвратил ни самоубийства Орджоникидзе, ни ареста его братьев. Но ему надоели «неуравновешенность и даже капризность Серго», не разбиравшегося в людях, импульсивного, вздорного, по-грузински горячего, долго вынуждавшего владеющего со¬бой соплеменника сдерживать растущее «недовольство … старым соратником». Являясь фактически «экономическим диктатором СССР» (?), Орджоникидзе проявлял себя не та¬ким твердым сталинцем, как Каганович или Молотов, его «сталинизм был более мягким, более человечным». Вместе с тем это значило также, что он «не понимал политики Ста¬лина. В его представлении почти не существовало ни троцкистско-зиновьевских изменни¬ков, ни вредителей, ни шпионов. Он жил в мире строек и заводов, которыми управляли его собственные люди, пусть и не безгрешные, но преданные и ему, и партии, и стране». Окруженный ими, он всё более расходился со Сталиным, близоруко не видел, что «его личные права «неприкасаемого» члена Политбюро уменьшаются и что никаких особых отношений со Сталиным уже нет». Выбившись из железной сталинской когорты, «он ос¬тавался с уходящим поколением, с уставшими от постоянной гонки героями, для которых постоянное давление Сталина было всё более неприемлемо». Примем в расчет и «серьез¬ную информацию о том, что нарком был неизлечимо болен и, чтобы избежать мучений, предпочел добровольно уйти из жизни, выбрав для этого очень трудный для себя день». Если «информация» достоверна – а повествователям сильно хочется, чтобы так было, – значит, и в этой гибели Сталин чист как агнец…
Да, подвел под расстрел Тухачевского. Но об опасном бонапартизме маршала опера¬тивно сигнализировал «секретный агент ОГПУ», приставленный «для агентурного на¬блюдения». Обладая на основе донесений ОГПУ, ЦК, наркоматов «масштабным видением реальности», Сталин разделял «военизированный взгляд на мир» и, прозорливо предвидя Вторую мировую, как до нее Халхин-Гол, а с ее началом Перл-Харбор, загодя «вычищал ряды политического класса», где, как и во всём советском обществе в целом, не должно быть «чужих». Чужим надлежало «перевоспитаться или исчезнуть».
Естественно, в такой напряженной, тревожной атмосфере у Сталина «постепенно … накапливалось понимание угрозы, исходящей от пока еще незаменимой группы населе¬ния, старой интеллигенции», ученых, а также военных. Ведь «если бы агрессия про¬изошла, то в стране нашлась бы огромная социальная база для ее поддержки, начиная с офицеров и интеллигенции», чья «пассивная оппозиционность … в случае войны могла бы стать почвой для объединения более активных сил и могла бы выдвинуть приемлемых для большинства лидеров». В этом первопричина «дел» как академиков, так и военных.
В расстрельных расправах с последними, сообщают повестовователи, наряду с Ежо¬вым и другими штатными палачами-энкаведешниками личное деятельное участие шустро приняли и Ворошилов, и Буденный. Еще бы не принять, если оба были осведомлены, что своенравный Тухачевский контачил с врагами «в Лондоне на похоронах короля Георга V», в Берлине «попытался встретиться с Гитлером, но тот категорически отказался от кон¬тактов», в Париже «имел не санкционированные в Москве длительные беседы с белогвар¬дейцами из РОВСа, пытаясь через них довести до французских и немецких верхов взгляды Кремля». Потому не велика беда, если «сегодня ясно, что заговора» Тухачевского «как такового не было. Но объединенные общей идеологией группы безусловно сущест¬вовали». Точь-в-точь как в случае с «промпартией»: «Следствие во многом было сфальси¬фицировано, однако отдельные факты и сама тенденция были реальными».
Не сбросить со счетов, настаивают соавторы, что в условиях внутрипартийной борьбы за авторитетное лидерство, в котором Сталин видел «один из элементов единства власти», его власть не была ни надежной, ни прочной. «Победив, он не был уверен, что завтра не потеряет свою власть и даже жизнь», которую «в любой момент» мог оборвать «повсе¬дневный террор белогвардейских боевиков». Отсюда жесткие «кадровые приоритеты»: единство «команды важнее всего. Что в этом удивительного? Это закон каждой организа¬ции, который ставит на первое место ее целостность и безопасность и наказывает всех, кто пытается его переступить». Что-что, а взыскивать, наказывать вождь умел…
Да, его прямое указание в 1930 году «максимально увеличить производство водки для получения дополнительного финансирования». Но «здесь главное, конечно, не водка», а «реальная угроза интервенции, которая в сочетании с внутренними противниками ставила Сталина перед трудноразрешимыми проблемами»…
Да, персонально от него исходил запрет «даже упоминать о голоде» 1932-1933 гг. Но допустить утечку взрывоопасных сведений об истинном положении Украины, Поволжья, Сибири, Северного Кавказа, Казахстана значило бы «отказаться от индустриализации», на что Сталин пойти не мог…
Да, «вряд ли была необходимость в демонстративных акциях, отдающих восточным средневековьем. Если его противники были разбиты, лишены всех возможностей ре¬ванша, то зачем надо было допускать их показательное унижение?». Но, с другой сто¬роны, «никто … не тянул за язык» раскаявшихся, никто не принуждал (!) к саморазобла¬читальным признаниям. «Они по собственному разумению называли его фельдмарша¬лом, великим, вождем». В таком показном недочувствии, недомыслии адвокатст¬вующие повествователи доходят до циничного кощунства, с иезуитстким лицемерием во¬прошая: «Почему прославленные герои Гражданской войны не находили в себе ни мо¬ральной, ни физической силы выдержать жестокие допросы?». Кто поверит, будто соавторы в са¬мом деле не знают ответа…
Да, «очевидно, Троцкий был ярче и талантливее Сталина, но Сталин был системнее, властолюбивее и беспощаднее», хотя в многолетнем их не на жизнь, а на смерть соперни¬честве не всегда оставался правым. Однако и в таких случаях «правота Троцкого ограни¬чена», в то время как Сталин защищался и нападал «по сути законов политической борьбы». И, неукоснительно следуя им, распорядился ликвидировать соперника, как только окончательно пришел «к выводу, что война с Германией неизбежна, а Троцкий препятствует формированию единого левого антигитлеровского союза». Словно Троцкий, а не сам Сталин воспрепятствовал антифашистской коалиции немецких коммунистов и социал-демократов.
По-своему верно назвал Троцкий «сталинскую политику Термидором», правда, не по¬нимая его исторической закономерности. Между тем, «это настоящий Термидор – конец революции, государственное строительство, нереволюционность». Во главу угла постав¬лена не мировая революция, а собственная государственная необходимость, подобная не¬сущемуся на всей скорости поезду: под его колеса попадал каждый, «кто препятствовал этому процессу». Не препятствуй!..
Аналогично ««схоластик» Бухарин, многолетний коллекционер бабочек и поклонник молодых девушек, проиграл в личной борьбе аскету с железной волей». Не мог не проиг¬рать, потому что даже тогда, когда бывал прав, «его правота была всего лишь констатацией фактов, которые Сталин знал еще лучше». И хотя поначалу подкулачник-бухарчик ловко сумел отмыться от «нелегальных конференций», обсуждавших возможности «на¬сильственного устранения Сталина», на участие в них «любимца партии» вместе с аресто¬ванными по правому уклону учениками и подельниками своевременно указывали квали¬фицированные следователи ОГПУ. При этом они здраво сознавали: впрямую правые ук¬лонисты не угрожали захватом власти, но «при определенных условиях Бухарин мог быть выдвинут в вожди партии, Рыков – в председатели правительства». Было от чего всполошиться…

Вольному воля

Wed, 18 Feb 2009 18:09:23 GMT

Вольно же Евгению Маликову («ЛГ», №5) при слове «Культура» хвататься за пульт как за пистолет, лишь бы переключить нелюбимый канал на любой другой. Сочувствую бедолаге, лишившему себя счастливой удачи войти в мир идей Великого Инквизитора, приближенный талантом Михаила Ульянова. Заново пережить товстоноговскую «Историю лошади» с незабываемым Е.Лебедевым – Холстомером. И в ознаменование 90-летия Большого Драматического увидеть передачу «Жить, думать, чувствовать, любить», а следом за ней премьеру шиллеровской «Марии Стюарт» в постановке Т.Чхеидзе. Всё это в пределах одной последней недели! А за пределами ее такие событийные передачи, как начатый Игорем Волгиным цикл «Из истории русской журналистики», ретроспектива фильмов Отара Иоселиани, судьбоносное на закате советского кинематографа «Покаяние» Тенгиза Абуладзе.
Выделю далее такие опорные позиции, как «энциклопедические» десятиминутки и политических и общественных деятелях, полководцах, мыслителях, ученых, мастерах культуры с античных времен до ХХ века. Или документальные историко-видовые фильмы о ближних и дальних городах, их памятниках. Или научно-популярные циклы, что не чета первоканальной «Плесени», на темы отечественной и мировой науки, истории, культуры. Или увлекательные экскурсии по залам «Эрмитажа, «Русского музея», других музеев, включая российские провинциальные. Не обойдены вниманием такие общемировые центры, как Версаль, Лувр, «Прадо».
Берусь утверждать: канал «Культура» полнее и лучше любого другого, тем более развлекательного НТВ (оценки этого канала 90-х годов в статье Николая Романова не разделяю решительно, но критические суждения о состоянии нынешнем принимаю целиком), творчески, зачастую изобретательно решает специфические задачи пропаганды знаний и эстетического воспитания. (И просветительски, и художнически своего рода шедевр – сериал «Медичи. Крестные отцы Ренессанса»). Отсюда актуальность разнообразной проблематики, основательная информативность и, как правило, достойное качество. Где еще можно увидеть на телеэкране со вкусом отобранные спектакли, не одни драматические, но и оперные, балетные, концерты симфонические, вокальные, транслируемые как из московской Консерватории или Зала им. Чайковского, тик и из Вены или Зальцбурга?
Случаются ли издержки? Согласен с Е.Маликовым: можно бы и поменьше растрачивать дефицитное экранное время на самолюбование А.Архангельского или В.Ерофеева (С.Бэлза и В.Флярковский названы в их ряду явно всуе). Но это не повод бить в колокола тревоги, достаточно соблюдать чувство меры как распорядителям программ, так и их фаворитам.
Добавлю в заключение: помимо всего, «Культура» привлекает еще и тем, что не захламляет свои программы рекламными перебивами, из-за мельтешения которых другие каналы смотреть невозможно.

Валентин ОСКОЦКИЙ

Прочтите - не пожалеете

Wed, 05 Nov 2008 18:21:33 GMT

Дочерний долг

Елена АКСЕЛЬРОД. – ДВОР НА БАРРИКАДНОЙ.
Воспоминания, письма, стихи. // М., «Новое литературное обозрение», 2008.

Неплохо зная среду литературную, о среде художественной имею представления крайне смутные. Но новая книга Елены Аксельрод, русского поэта, ярко заявившей о себе еще в Москве советской поры, а в настоящее время проживающей в Израиле, приблизила и ее моему сознанию, пониманию. Через обстоятельное жизнеописание отца, известного художника Меера Аксельрода, который счастливо избежал сталинских репрессий, но в полной мере хлебнул гонений по «мятому пункту», когда его талантливые полотна и рисунки сходу отвергались и лишь случайно пробивались на выставки через плотный заградительный заслон разного рода комитетов и комиссий. Послевоенные годы к тому же не уберегли от бдительный подозрений карающей власти в потаенной приобщенности к безродным космополитам-антипатриотам. Добавим к этому жену, мать Елены, еврейскую писательницу Р.Рубину, с которой М.Аксельрод неразлучно прожил всю жизнь. И его родного брата, еврейского поэта Зелика Аксельрода, для подростка Елены просто «дядю Зелика», арестованного в Минске в 1941 году и без следствия и суда расстрелянного на этапе на пятый день войны. Что и толковать: опасное родство, для политического компромата более чем достаточное. Тем удивительней, что репрессивный молох на художника Меера Аксельрода и его семью не опустился. Воистину лотерея, как считал Илья Эренбург по аналогичному поводу применительно к себе.
В связи с Зеликом Аксельродом замечу попутно: в 1924 году, т.е. за полтора с лишним десятка лет до трагического конца, он написал стихотворение «Расстрелянный». Не знаю, как оно воспринималось тогда, но сейчас воспринимается как провидческое предсказание собственной судьбы:
Ночь, пустотой пудовой налитая,
Молчала. Город замерший молчал.
Не выстрелы недавние считая,
А имена убитых наповал.
(Перевод Е. Аксельрод)
И еще один «лотерейный» сюжет. Роковую роль доносчика-разоблачителя сыграл в расстрельной судьбе Зелика Аксельрода известный прозаик, народный писатель Белоруссии Михась Лыньков. Но подобные антисемитские подвиги именитых-заслуженных покоились за семью печатями как сверхсекретная государственная тайна. О провокационной наводке «почти классика» на еврейского поэта не знали ни брат-художник, ни писательница Р.Рубина, печатно засвидетельствовавшая свое благорасположение к прозе Михаила Лынькова. Знала бы – наверняка воздержалась бы от оценок.
Но вернемся к основному сюжету воспоминаний «Двор на Баррикадной». В них прекрасно выписаны М.Аксельрод и Р.Рубина, их бездомье времен войны, скудный довоенный и послевоенный достаток, трудный семейный быт в первоэтажной развалюхе-коммуналке, ближайшее окружение. Покоряют нравственная чистота и духовная наполненность человеческих взаимоотношений, бескорыстная преданность творчеству, искусству, раскрепощенность незаемной мысли, свобода от «соцреалистической» ангажированности, политической конъюнктуры, рождающей сиюминутные, одномоментные поделки. И житейская незащищенность, неприспособляемость не то чтобы к диктату власти, но даже к унижающим достоинство личности командам сверху, хроническое неумение хитрить, ловчить, изворачиваться.
Обобщенно оценивая эти и другие темы, сюжеты, коллизии повествования, заключу так: есть все основания говорить на примере Елены Аксельрод о достойном исполнении сыновнего или дочернего долга! Учитесь, мемуаристы!..
В «Литературной газете» мелькнуло неверное и, на мой взгляд, нелепое противопоставление первой части книги, посвященной отцу, матери, кругу их друзей и знакомых, и второй части, где повествование ведется преимущественно о себе и своих друзьях. Не согласен решительно: вторая часть ни в чем не уступает первой хотя бы потому, что, как и она, тоже прочно опирается на эпистолярный фундамент. Просто вторая часть несколько другая, ибо в каждой найдены и выдержаны свой стилевой ключ, своя повествовательная интонация.
При всем том, что в опыте Елены Аксельрод и моем опыте были некоторые пересечения, сопряжения, переклички, ее воспоминания о таких людях, как Сергей Шервинский, Аркадий Белинков, Александр Аронов, Юлий Даниэль, Арсений Тарковский, Вера Маркова, Евгения Гинзбург, Лев Копелев, Борис Чичибабин, Борис Слуцкий, Евгений Храмов и др., стали для меня, читателя, радостным узнаванием их как незаурядных, самобытных личностей, зорко увиденных и глубоко понятых.
Разумеется, я благодарен автору и за благожелательное упоминание моей персоны в паре с Николаем Панченко, которого глубоко чту как большого поэта и честного, благородного, принципиального человека. Был период на этапе создания Союза писателей Москвы, когда мы сблизились. Но еще до этого согласно сошлись на том, что, не сговариваясь, оба пробивали в издательстве «Советский писатель» сборник стихов Елены Аксельрод, всячески тормозимый директором и антисемитски настроенным главным редактором.
Книга отлично иллюстрирована и постраничными рисунками, в большинстве случаев Меера Аксельрода и близких ему друзей-художников, и двумя большими вставными блоками – цветными репродукциями произведений М.Аксельрода и фотоснимками из семейного и личного архива его дочери.
Лаконично, скупо, но ударно отобраны стихи в разделы «Сквозняки», отделяющие в книге главу от главы. Среди них я узнавал свои любимые, такие, как «А если бы жил рядом Модильяни…», и открывал то ли не замеченные прежде, то ли обойденные почему-то вниманием, как «Сонет о географии». Не любя поверять гармонию алгеброй, не стану анализировать ни то, ни другое, а просто приведу их полностью, благо они небольшие по объему, предоставив читателям возможность самим, без указующих подсказок критика, вдоволь насладиться художественным совершенством стихотворной строки и поразиться общечеловеческой масштабности вложенной в нее поэтической мысли.
Первое:
А если бы жил рабом Модильяни,
Ну, предположим, на Тверском бульваре,
Какой была б судьба его созданий –
Его б ласкали или убивали?

Да как ни называйся отчий край,
За Божий дар не миновать расплаты,
Тверской бульвар или бульвар Распай –
Какая разница, где быть распятым?..
И второе, сопоставимое с ахматовским стихотворением 1937 года «Немного географии», созвучное этому посвящению Осипу Мандельштаму, где донесен, вплотную нам приближен витавший над обреченным на смерть поэтом «трупный запах прогнивших нар»:
От Черной речки в двух шагах Машук,
Елабуга видна с его высот.
Размашистую сеть свою плетет
Российской географии паук.

Повсюду щупальца царевых слуг –
От хищной Персии до Камских вод.
Арбе, что Грибоедова везет,
Сопутствует теплушек скрытный стук.

Палач закатывает рукава.
Ты дома. Это значит – ты в петле.
Впадает в Каму вольная Нева.

Каким же чудом в непроглядной мгле,
Захлебываясь в пыточной смоле,
Все новые всплывают острова?

Вступительное слово

Fri, 31 Oct 2008 19:07:18 GMT

Вступительное слово
на презентации книги
«Мозаика памяти»
(М., «Пик», 2008)

28 октября в Малом зале Центрального Дома литераторов под председательством секретарей Союза писателей Москвы К. Ковальджи и Н. Железновой прошла презентация моей новой книги «Мозаика памяти» (М., Независимое издательство «Пик», 2008). В ходе ее обсуждения выступили писатели, литературоведы, литературные критики А. Турков, М. Розовский, А. Анфиногенов, В. Илюшенко, Р. Полищук, И. Харичев, Л. Звонарева, В. Кузнецов, Г. Певцов, руководитель белорусского землячества в Москве Я. Шегодович, протоиерей, настоятель московского храма св. Космы и Дамиана Александр Борисов, академик Ю. Рыжов, доктор исторических наук В. Твардовская, секретарь президента гуманитарного и политологического центра «Стратегия» Г.Э. Бурбулиса, спонсировавшего издание книги, О. Свиридова, издатель книги, директор издательства «Пик» А. Рекемчук, дочь Алеся Адамовича, одного из главных героев книги, Н. Адамович, приехавшая из Минска, вдова недавно скончавшегося писателя, профессора Калифорнийского университета Юрия Дружникова (США) В. Дружникова и др.
Предлагаю вниманию читателей свое вступительное слово, произнесенное на презентации.

В литературном деле нередко случается так, что смысл тобою сделанного – написанного, напечатанного в периодике ил вышедшего отдельной книгой – открывается тебе в полной мере и до конца не столько в процессе работы, сколько после публикации. Так именно было у меня с «Мозаикой памяти»: понимание ее приходило после выхода книги и по мере чтения других, сопредельных жанрово и тематически книг.
Каких?
Назову некоторые из них.
«Просто жизнь» Сары Житомирской – история создания и разгона уникального отдела рукописей, которым она много лет заведовала в бывшей Ленинской библиотеке…
Две книги под одним названием «Что было, то – было» старейшего русскоязычного поэта Беларуси Александра Дракохруста: дневниковые записи, эссеистские заметки об Отечественной войне, послевоенной поре и далее вплоть до наших дней…
«Двор на Баррикадной» Елены Аксельрод с подзаголовком: «Воспоминания. Письма. Стихи»…
«Золотая симфония» Ларисы Миллер – лирическая проза автобиографического характера…
Обратите внимание, как в этом общем широком потоке многоразличной мемуарной литературы заметно выделяется поток книг, созданных писателями, как и я, родившимися в начале 30-х годов. Стало быть, пришел и наш черед вспоминать, исповедоваться, извлекать уроки, подводить итоги прожитого и пережитого.
В таком контексте вижу свою «Мозаику памяти». В ней свой ракурс: я вспоминаю не столько о себе, сколько о дорогих мне людях, которых знал и любил как творцов и мастеров литературы, формировавшей мои профессиональные вкусы, симпатии, ориентации, предопределившей, направившей меня как литературного критика. При этом ставил перед собой такую сверхзадачу: соединить сюжеты воспоминаний с историей литературы.
Удалось?
Вчитываясь в «Мозаику памяти» по выходе книги, убеждаюсь: в ряде публикаций синтез обоих начал достаточно ограничен, жанр воспоминаний выдержан последовательно, мемуарное повествование проявлено полно. Таковы первая статья в цикле об Алесе Адамовиче, воспоминания о Булате Окуджаве, Василе Быкове, Янке Брыле.
В ряде случаев возобладало начало историко-литературное, а мемуарное врывается лишь вкраплениями, заставками. В таком ключе написаны творческие портреты Вениамина Каверина, Сильвы Капутикян.
Наконец, в отдельных случаях мемуарного начала нет вообще, поскольку людей, о которых пишу, я не знал, даже знаком с ними не был или знаком эпизодически. Это Александр Твардовский, которого я видел только издали, хотя его личности, его творчеству, его «Новому миру» в моем духовном становлении и формировании принадлежит ведущая роль. Это Лидия Чуковская, с которой я говорил всего дважды, и то по телефону. Или Виктор Некрасов, с которым давным-давно дважды встретился в Киеве. Но я считал себя вправе включить в книгу статьи о них как признание их преобразующего воздействия на мое самопознание, миропонимание.
Книга уже вышла, когда в памяти вдруг начали всплывать факты, эпизоды, детали, которые поистерлись, забылись или заслонились другими и не вошли в опубликованные тексты. А жаль: иные из них интересны и характерны. Всего один пример. В воспоминании об А.Н. Яковлеве я рассказываю, как читал его знаменитую статью «Против антиисторизма» в поезде на Архангельск, где мне предстояло выступать с докладом на Ломоносовских чтениях. В докладе я сослался на эту статью, а по возвращении в Москву узнал, что от участников чтений на меня поступили две кляузы – в Союз писателей СССР и Союз писателей РСФСР. Благожелательное упоминание статьи А.Н. Яковлева, которую вскоре объявят крамольной, мне в прямую вину пока что не вменялось, но зато обвиняли в том, что я злонамеренно и не патриотично не назвал в докладе Петра Проскурина, Михаила Алексеева, Анатолия Иванова и еще кого-то. Откуда мне стало известно об этих кляузах? Не удивляйтесь: от Юрия Васильевича Бондарева, который предупредил меня о них. Почему предупредил? Да потому, что на меня в то время падал невольно отсвет его полуприятельских отношений с Василем Быковым. Вот он, играя в доброжелателя, и предостерегал меня, наставлял быть осмотрительнее, осторожней. Любопытный штрих? Конечно, любопытный, и досадно, что я упустил его…
Надписывая сейчас дарственно «Мозаику…», я часто варьирую один и тот же мотив: в знак благодарной памяти о достойных людях. Остается в заключение от души поблагодарить тех, кто помог закрепить эту память изданием книги. Геннадия Эдуардовича Бурбулиса, спонсировавшего издание. Александра Евсеевича Рекемчука, издавшего книгу.
Моя признательность им тем выше, что я здраво сознаю: скорее всего это моя последняя книга. Ибо в ней завершены, с нею исчерпаны все мои излюбленные темы, проблемы, сюжеты. Не случайно ощущение их вычерпанности неотлучно сопровождает, преследует меня вот уже более полугода, что истекли после выхода «Мозаики…». Нынешнюю литературу я и знаю хуже, и читаю мало. Размышлять о ней, тем паче писать мне попросту неинтересно.
Понимаю, сколь рискованно такое признание для критика, считающего себя действующим. Но я тем не менее не только откровенно делаю его, но даже заканчиваю им свое слово…

НЕУКРОЩЕННАЯ ПАМЯТЬ БУНТУЕТ.

Sun, 17 Aug 2008 19:25:04 GMT

Две литгазетовские статьи (В.Большакова и А.Фурсова в №№ 31, 32 от 30.7-5.8. и 6-12.8.), возвращающие нас в август 1968-го, различаются рядом несущественных нюансов, но концептуально в основе обеих одна логическая схема. Ее посылы: оккупация Чехословакии, спровоцированная Пражской весной и западными, прежде всего заокеанскими спецслужбами, - неизбежно трагическая, но вынужденная необходимость. Иного разумного выхода из тупиков кризиса, в какой ввергло социалистический лагерь чехословацкое руководство во главе с Александром Дубчеком, попросту не существовало. (И ни намека при этом на то, как противопоставляемый в укор негоднику Дубчеку положительный президент ЧССР генерал Свобода намеревался в случае неосвобождения из-под ареста чехословацких руководителей совершить в Москве демонстративное самоубийство и, будучи человеком солдатской чести,
наверняка бы не отступил от своего слова!) . Кремлевские лидеры и лично генсек
Брежнев трезво понимали безвыходность положения, и осуждать их сегодня за тогдашнее здравомыслие - значит, судить-рядить с прекраснодушных позиций абстрактного гуманизма. «Любое государство в такой ситуации вынуждено и обязано защищать себя». Стало быть, советские танки утюжили древние пражские мостовые (поэтический образ Владимира Савельева) исключительно в целях… самообороны!
Обороняться же любой ценой нас провокационно толкали - кто бы, вы думали? - ну,
разумеется, США. Толкали хотя бы одним тем, что, распинаясь в былой союзнической верности ялтинским соглашениям, хитроумно гарантировали свое невмешательство в зону советских влияний и интересов. По сути такой
подзуживающей гарантией нас «словно приглашали к военной акции», спешили выдать «индульгенцию на ввод войск в ЧССР»…
Всё это утверждается с таким напроломным апломбом всезнания, будто авторы обеих статей всерьез полагают, что у всех читателей «ЛГ» в одночасье напрочь
отшибло память и никто из них не скажет уже, как и что было на самом деле.
А между тем неукрощенная память как раз и бунтует против насилия над ней, воскрешая блоки информационной хроники, коммюнике и заявлений о встречах в верхах, статейных комментариев к ним. Примечательно: большинство аргументов, вымученных литгазетовскими авторами, в них блистательно отсутствовало.
Не приводила их и главный московский идеолог, секретарь МК Шапошникова (забыл имя-отчество, да, кажется, и не знал по причине полного безразличия к ее инструктирующим натаскам). Аккурат в день вторжения она держала установочную речь перед аппаратом правления Союза писателей СССР. И что же она вещала? Свидетельствую: кроме нелепого - «по секрету» - слуха о том, будто мы всего на пару часов опередили ФРГ, ни одного довода, созвучного нынешним тезисам
В.Большакова и А.Фурсова. Вместо их не бесконечные вариации на тему американских происков, а неподдельный чиновный гнев, какой вызывала в разных
эшелонах партийной и советской номенклатуры кадровая перетруска в КПЧ. В этом виделась - лиха беда начало! - главная угроза социализму, который триумфально величали развитым не только у нас в СССР, но даже в Польше…
Не звучали нынешние литгазетовские аргументы в пользу военного вторжения и в
официальных документах 1968 года, и в многочисленных закрытых письмах Ц К КПСС, информировавших коммунистов о разгуле чехословацкой ревизии марксизма-ленинизма, о злонамеренном отказе ревизионистов от метода социалистического реализма в литературе, о коварном подрыве советско-чехословацкой дружбы на вечные времена (и не на день больше, как уточняли пражские острословы). Не оттого ли не звучали, что их не было, что все они позднейшего, а то и сегодняшнего производства? И не это ли, помимо всего, вынуждало дряхлеющую власть, людоедски расправившуюся с беззащитными правозащитниками-смутьянами
на Красной площади, терпеливо сносить непослушание Константина Симонова,
Эдуардаса Межелайтиса, других именитых писателей, не пожелавших скреплять своими авторитетными подписями коллективное одобрение СП СССР оккупации
Чехословакии? И, равным образом, проявлять не свойственную властям почти либеральную выдержку в отношении строптивых журналистов, отказавшихся освещать события в заданном директивном ключе. Их мстительно понижали в
должности, некоторых увольняли, но до более жестких репрессий все-таки не доходило. Даже возможности последующих трудоустройств не всегда перекрывались. С зубовным скрежетом, но так же смирялись с существованием крамольных строк Евгения Евтушенко о танках, которые «идут по Праге в кровавой заре рассвета», и Александра Твардовского о том,

Как в сорок пятом нас встречала Прага
И как встречает в шестьдесят восьмом.

Как видим, отнюдь не все современники навязанного миру безумия сорокалетней давности воспринимали и понимали его так, как предписывают ныне авторы статей, амнистирующих, да, агрессию, да, имперскую…
Зарядившись логикой, диктуемой авторами «ЛГ», велик соблазн расширить ее и углубить такими еще животрепещущими мотивами. Ни у всевластного КГБ в целом, ни у его всесильного председателя Андропова не было иного пути, как спровадить
академика Сахарова в нижегородское узилище, а Солженицына выдворить из страны. Еще бы: государство на то и государство, тем паче социалистическое, чтобы уметь защищать свои монолитные устои, какие расшатывали «враги народа», именуемые вегетарианским эвфемизмом «агенты влияния» (которые, добавит спустя несколько лет гекачепист Крючков, могут и не знать о себе, что они агенты). Сахаров и Солженицын не просто знали, а осуществляли свою подрывную деятельность сознательно, не таясь, в открытую. И, к месту напомнить, каждый по- своему, но оба приветствовали чехов и словаков в их вольнолюбивых порывах поднять головы, распрямить плечи и спины.
Проникшись той же железобетонной логикой, легче легкого пойти еще дальше в глубь советских десятилетий. И объявить, что у «великого и мудрого» тоже не было иного выхода, как истреблять миллионами своих подданных. В чем - в чем, а в этом он преуспел больше и лучше любого из палачей-предшественников в отечественной и мировой истории.
Если вдруг уважаемая редакция примет мое предложение, загодя резервирую за
собой право на новый протест…

конфликт в Южной Осетии

Sat, 09 Aug 2008 09:16:34 GMT

Президенту России, Дмитрию Медведеву.
Президенту Грузии, Михаилу Саакашвили.
Президенту Южной Осетии, Эдуарду Кокойты.

Мировая история никогда и никому не прощает преступных кровопролитий. Помня об этом, во имя гуманизма, остановите безумие взаимных мертвоубийств.

В. Оскоцкий,
публицист,
литературный критик
08.08.2008

ПАРОКСИЗМЫ АМЕРИКАНОФОБИИ

Thu, 24 Jul 2008 17:28:21 GMT

За всех телезрителей, разумеется, не поручусь, но о себе признаюсь: не пропустив ни одной серии «Одноэтажной Америки» Владимира Познера и Ивана Урганта, каждую смотрел с нарастающим чувством сначала недоумения, потом досады. Досадовал на полуночное время демонстраций, исключающее большую аудиторию. Закрадывалось подозрение в изначальной установке руководства первым – государственным – каналом на протяжении февраля-мая насильно отвадить от телеэкрана возможно больше людей из числа тех, кому с утра на работу. Пусть, дескать, глядят самые упорные. вроде меня, пенсионеры-инвалиды, кому спешить некуда.

И еще подумалось: не на приливной ли волне американофобии, стимулированной на уровне обыденного сознания ястребиной мюнхенской речью В.Путина в прошлом году и выступлением Д.Медведева на недавнем экономическом форуме в Санкт-Петербурге, возникли эти порывы? Не совсем к цензуре, но завуалировано близкие к подцензурности.

Печатные поношения сериала не замедлили подтвердить такое предположение. Шутка ли, одна «Литературная газета» выдала пятикратный критический залп, не считаясь ни с реальным содержанием сериала, ни с профессиональным достоинством его уважаемых авторов. Пятикратный – по моим подсчетам. Допускаю, что уследил не за всеми…

Начал пристрелку Александр Кондрашов памфлетом «Кто изобрел Познера» (№ 10, 12-18.3). Вынесенный в заголовок риторический вопрос загодя диктовал предрешенный ответ: апологетический рассказ о США ведется с чужого, заокеанского голоса.

Продолжил обстрел Анатолий Салуцкий статьей «Другие по чужому следу» (№ 14, 2-8.4). Конкретизируя намекающую риторику предшественника, он заклеймил познеровскую поездку как «прогулочную затею», щедро оплаченную зарубежными спонсорами, а сериал «Одноэтажная Америка» - как мыльную пропагандистскую оперу «очарованных странников», которые только и умеют умильно закатывать глаза. Вот и закатывают с упоением даже перед американскими бомбами, сброшенными на бывшую Югославию и Ирак, что само по себе есть идеологическая диверсия, так как «похоже на некий вызов российскому общественному мнению».

Поводом для такой беспардонной политической инвективы послужило посещение академии ВВС США в штате Колорадо. Подумать только: вместо обличения милитаризма – пацифистское умиротворение. А если что-то в него не вписывается, то этого можно попросту не рассмотреть и не расслышать. Например, посеявших тревогу слов молодого офицера, который заявил, что «его для защиты свободы и демократии в мире выбрал сам Господь. Большая ли разница между такими убеждениями и верой мусульманского экстремиста в то, что если он не взорвет автобус, набитый женщинами и детьми «неверного», его будут ожидать в раю сам пророк и сорок девственниц». (Здесь и далее цит. по кн.: Владимир Познер, Брайан Кан, Иван Ургант. – «Одноэтажная Америка». М. «Зебра Е», 2008. Вышедшая одновременно с сериалом эта книга не дублирует его текстуально, но сопредельна ему, созвучна тем же, что в сериале, темам и сюжетам)…

Патриотистски ориентированного публициста подхватывает Леонид Соколов издевательской заметкой «Тупой, еще тупее, или Флюс Познера» (№15, 9-15, 4) где ёрнически называет автора dear Биллом Владимировичем, а его сериал – «мужественным поступком журналиста, настоящего гражданина (не России, конечно)»: вызывающе демонстрируя «очевидную необъективность, односторонность, застарелую американофилию», В. Познер выдает свое враждебное «политическое лицо, раздутое флюсом ангажированности. То-то будет, когда его окончательно прорвет». Давненько не звучали в текущей критике подобные политические ярлыки,, напрокат одолженные из арсенала вдохновленной «великим и мудрым» борьбы с безродными космополитами-антипатриотами. Возможно, Л. Соколов по молодости лет этого не знает, но не у всех же читателей «Литгазеты» отшибло память!..

Следом за беспамятным Л. Соколовым на «Измерение Познера» ополчился Андрей Бриль (№23 ,4-10.6), на склочном коммунально-кухонном уровне вбивающий клин между И.Ургантом и В.Познером: «без глуповатых клоунад первого было бы трудно досмотреть до конца творение второго – оттеняли друг друга Познер-умник и Иван-дурак». Господи, с каких это пор в массовой печати, как в стародавние советские времена, опять стало «все дозволено»? Вплоть до этических непристойностей!

В ряду их уничижительное уподобление В.Познера маркизу де Кюстину.. Не более чем курьезная ошибка неведения: ну не читал неискушенный полемист последнего полного издания «России в 1839 году», судит по сокращенным предыдущим публикациям и по-старинке, в духе официальных проимператорсих опровержений - например, Николаем Гречем, - видит в книге злопыхательство и клевету.

И, наконец, Сергей Парфентьев, побивающий В.Познера Жаком Шираком, который в укор и пример русофобам , как вынесено в заголовок, «… верит в Россию»: экс-президент Франции, «переводивший на французский язык стихи великих русских поэтов, - больший патриот России и лучше разбирается в сокровищнице ее культуры, чем президент Российской телеакадемии».

Напомню: сыр-бор из-за хрестоматийных строк Тютчева о России, которую «умом не понять». Как до С.Парфентьева заклинал еще А.Бриль, строк гения, который потому и гений, что с ним не спорят. За этими вещими строками «тысячелетняя (?) историческая правда. В данном случае – русская правда. Пусть даже это кому-то очень не нравится». Зловредный кто-то, ясное дело, - всё тот же В.Познер….

Дабы снять, закрыть тютчевскую тему, посоветую редакции «ЛГ» быть последовательной и, верстая очередной номер, не забывать, что напечатано в предыдущем. Ведь всего неделя пройдет, как в № 26 от 25.6.-1.7. постоянный политический обозреватель газеты Александр Ципко напишет в полемической статье «Снова «Красный проект»?» о том же стихотворении поэта нечто противоположное мистически патриотистской интерпретации: «Ни один из авторитетных, выдающихся российских мыслителей, кого мы в России почитаем, не страдал болезнью мессионизма, не был сторонником особого русского пути, особых русских ценностей». Для них был бы невозможен сегодняшний «своеобразный национал-патриотизм», истово убежденный «в изначальном духовном превосходстве русского народа над всеми другими европейскими народами».

Ставя точку, подчеркну ясно и четко: при всем уважении к бывшему президенту Франции,. я не на его и его вольного интерпретатора С.Парфентьева стороне, а В.Познера, считающего стихотворный тютчевский манифест «глубоким заблуждением»: в нем действительно «есть определенный националистический оттенок». И, стало быть, на стороне А.Ципко, даром что многие предшествующие статьи этого политолога-публициста настраивали на спор с ним, никак не заподозренным в пылких симпатиях к демократам-либералам. Скорее наоборот…

Так что же в итоге инкриминируют В.Познеру и И.Урганту одноголосые хулители «Одноэтажной Америки»? Раньше и прежде всего – безудержную апологетику американской действительности, умиление ею, подобострастное преклонение перед заокеанским образом жизни.

Так, обличая В.Познера за «неумеренные и назойливые восторги», А.Салуцкий судит-рядит с апломбом знатока, «часто бывающего в США и понявшего весьма своеобразный американский менталитет», неприемлемый для русских. Но если в самом деле неприемлемый, то зачем летать через океан туда-сюда? Чтобы развенчать злонамеренного Познера и «наивного Урганта», ставшего под его тлетворным воздействием «иваном, не помнящим родства», настырному визитеру с лихвой хватило бы и одного раза, благо дальше бургеров, гамбургеров, гизбургеров его познания страны не идут и их вполне достаточно, чтобы пригвоздить «бешеный восторг» перед «невероятным примитивом» американской кухни и «повседневного меню» рядового американца.

«Собственная гордость» если и позволяет А.Салуцкому называть США «великой страной», то лишь в том единственном смысле, что она абсолютно не понимает России. В то время, как мы, русские, неплохо знаем Америку «благодаря американистам старшего поколения», которые в самый разгар холодной войны своим мастерским умением писать правду на много лет вперед обогнали Познера, лакировочно работающего «в западном стиле».

Расширяя общепитовскую аргументацию американофобии, А.Бриль вносит вовсе несуразные черные краски. Ему, в свой черед возмущенному «неумеренной комплиментарностью» Познера-Урганта, «диковато наблюдать заботливое отношение к переевшим американцам, когда у нас в некоторых регионах еще не решена проблема недоедания». Верно, не решена. Но при чем тут США? Потребительская нищета в «отде- льно взятых» губерниях - это не их американская, а наша российская печаль. Как наша отечественная, а не заокеанская забота, что, по подсчетам социологов, Россия комфортна лишь для 10-12 процентов населения, а не для большей его части, как США, в чем при желании мог бы элементарно удостовериться даже патриотист Салуцкий.

Приняв же абсурдистскую логику А.Бриля, резонно будет потребовать от авторов «Одноэтажной Америки» изъять из сериала. не только «тучных американцев», но и такой, скажем, сюжет, как посещение в Мемфисе Детской клиники и Научно-исследовательского центра. Еще бы: мало того, что «поразительно красивым» предстает «этот центр с его ухоженными газонами, цветами и фонтанами», что «в самой клинике ничто не напоминает больницу, всё сделано так, чтобы дети радовались разрисованным всякими сказочными персонажами стенам, комнатам, полным игрушек». Так в придачу ко всему этому непривычному для нас благолепию здесь на благотворительные деньги «лечат всех детей, вне зависимости от того, могут ли их родители заплатить за лечение, за операции, за уход и лекарства».

Ну не совестно ли в конце концов живописать такие роскошества, зная, как у нас в России, по авторитетному свидетельству доктора Леонида Рошаля, «благодаря национальному проекту «Здоровье» что-то подлатали, но кардинально изменить картину не удалось. Состояние здравоохранения, увы, по-прежнему не отвечает потребностям большинства населения. Мы ежегодно теряем миллион человек от излечимых болезней - сердечно-сосудистых, онкологических. Велика детская смертность, неоправданно высок уровень травматизма» («ЛГ», № 24, 11-17.6.) ?

Чем, помимо всего, не повод всерьез задуматься, как задумывается В.Познер: «… почему же у нас в России нет такой благотворительности? Вообще, я считаю, что дело государства заниматься здравоохранением, но это не помеха благотворительности. Конечно, человек имеет право тратить свои деньги так, как ему заблагорассудится, он может купить и футбольный клуб, и яхты, и собственные самолеты, но… Конечно, нет в России законов, которые бы стимулировали благотворительность, поощряли бы такую деятельность. И всё же…».

Всего лишь один из многих примеров того, как авторам «Одноэтажной Америки»
удается побудить зрителей и читателей к аналитической работе мысли, аналогиям, сопоставлениям и сравнениям. И зачастую, к сожалению, не в пользу нашего Отечества…
«Не для того мы ездили в Америку, в конце концов, чтобы ее мочить», - так популярно разъясняет В.Познер исходный замысел сериала и книги. Но не «мочить» (в сортире, - не преминул бы уточнить российский экс-президент) – вовсе не значит в упор не видеть, замалчивать как якобы несуществующие те подлинные проблемы действительности, острые и больные, которые в США, как и в любой нормальной, реальной, а не идеальной стране, специфически свои и которых там полным-полно. О них не пристало сторонне
витийствовать с чувством высокомерного превосходства или, того недостойней, мстительного злорадства. Признанные нормы цивилизованного общежития в современном мире обязывают говорить о них в открытый, не увертливый, бескомпромиссный голос, но уважительно, благожелательно, сострадающе. Такой голос и задает В.Познер, солируя как ведущий.

Смиряя вослед ему патриотистскую фанаберию, признаем объективно: в целом американская жизнь выглядит обустроеннее и обеспеченнее российской. Но без лакировки, без идеализаии поданная на разных срезах бытия, и она несет в себе немало непотаенных, саднящих ран. Даже на постоянный вопрос В.Познера об «американской мечте», который он упрямо задает в каждом штате едва ли не каждому собеседнику, звучат разные и не всегда мажорные ответы. Обобщая их, интервьюер приходит к неоднозначному выводу: «В Америке гораздо больше реальной, действенной демократии, чем представляли себе Ильф и Петров, - это, бесспорно, так. Вместе с тем, ее гораздо меньше и влияние ее значительно слабее, чем полагает подавляющее большинство американцев. Это тоже бесспорно. И, на мой взгляд, ее будущее не выглядит уж очень оптимистичным».

Не до беззаботного оптимизма, .если «один из самых уважаемых в Америке общественных деятелей» без обиняков откровенничает: «Влияние денег на демократический процесс – очень серьезная проблема для нашей страны. Я бы даже сказал, сегодня это представляет угрозу для представительной демократии. Когда говорят деньги, всё остальное молчит… И чем больше власти у людей, у которых есть деньги, тем меньше власти у обычных людей в нашей стране».

Существенны коррективы В.Познера в рекламно расхожий образ «плавильного котла», которому привычно уподобляют США как страну, бесконфликтно решающую «национальный вопрос». Будто бы в той «плавильне» национальные особенности выравниваются под некий общий знаменатель, нивелируются под средний американский стандарт, гарантирующий на уровне повседневного бытия равенство в возможностях, правах и достатке.

А между тем, как показано в сериале и рассказано в книге, и арабы в США остаются арабами, и китайцы в больших городах предпочитают селиться массовыми этническими анклавами, и выходцы из Мексики, заселившие Калифорнию, накладывают на нее выразительную печать не только кухни, но и других черт быта, хотя сетуют, что слыть американцем гораздо престижнее, чем мексиканцем. Это – с одной стороны. А с другой – этнические потомки аборигенов, перед которыми «Америка повинна в геноциде, потому что на самом деле индейцы уничтожены – не только и, быть может, не столько физически, сколько духовно: они уже не индейцы, но и не американцы в общепринятом смысле слова». Заметим: не американцы…

Вспоминается случайная встреча в в нью-йоркском пригородном районе Литл нек с беженкой из Гаваны, которая пристроилась нянькой в дом с двумя малолетними детьми. Кляня «сумасшедшего» Фиделя и благодаря США за предоставленный приют, она и мысли не держала о возвращении на родину. Но настойчиво повторяла, что осознает себя кубинкой, ею была, есть и останется…

Еще одна грань той же «плавильной» проблемы – чернокожие, устами которых засвидетельствовано: «… расизм изменился, но тот, кто утверждает, что его нет, просто слепой»…

Свои изъяны знают другие сферы американского бытия. Например, здравоохранительная, о которой шла уже речь в связи с благотворительностью, «Все-таки поразительно, Американская медицина справедливо считается одной из сильнейших в мире. Но сама система здравоохранения, вне всякого сомнения, является одной из худших. Любые попытки сделать лечение общедоступным, как, например, в Канаде, встречают отчаянное сопротивление Американской медицинской ассоциации (АМА), это объясняется сугубо материальными интересами врачей (чтобы не сказать жадностью). Есть сопротивление и со стороны лоббистов и политических деятелей разных уровней. Они тоже твердят об опасности «введения социалистической медицины»», В результате 45 млн. американцев - а это 15 процентов населения – фактически не могут рассчитывать на медицинское обслуживание…

Или – школьное образование «весьма низкого уровня», одно из худших в мире. «Разумеется, есть школы, совершенно блестящие, но в целом картина неприглядная». И это в то время, как «американское высшее образование = одно из лучших, если не лучшее»…

Как видим, не все американские контрасты имеют по-марксистски нормативную социально-классовую природу. Что же до собственно социальных, то о них В.Познер повествует не иначе как сострадая, сопереживая беде и боли людей. «В течение всей нашей поездки по этой сказочно богатой стране мы встречались с такой нищетой, что могло показаться, будто мы находимся в Бангладеш, и это, в самом деле, вызывало у меня не столько чувство тревоги, сколько недоумения: ну как может существовать такая бедность при таком богатстве? Американцы в этом смысле обладают каким-то особым зрением: они этого не видят».

Не то тележурналист, очарованный Сан-Франциско, но и пораженный непомерным богатством и непомерной нищетой, которые, «как везде в Соединенных Штатах Америки», стоят в этом городе «рядышком, плечо к плечу, так что безукоризненный смокинг богача касается грязной блузы безработного грузчика». То же в других местах, где, кажется автору, подобной нищеты в Западной Европе не увидишь: «По-настоящему голодные люди. Люди, еле-еле сводящие концы с концами. По статистике, их порядка тридцати семи миллионов – это более десяти процентов населения. ( У нас, по статистике на конец 2007 года, ниже российского уровня бедности живет более 40 процентов! – В.О.).

Мы видели их – живущих в умирающих маленьких городках, живущих в грейдерах среди мусора и опустошенности, живущих в разных городских районах, которые думаешь увидеть не в Америке, а, скажем, в Пакистане. Такие районы есть и в моем любимом Нью-Йорке. Нищета – это всегда ужасно, это всегда стыдно. Но в Америке? Но в самой богатой стране мира? С этим невозможно примириться»…

Драматична серия в фильме и глава в книге, воссоздающие Нью-Орлеан спустя год после урагана «Катрин», который мало того, что разрушил город, так заставил его пережить бесчинства мародеров и грабителей. «Никто не знает, сколько людей погибло, -
конечно, более тысячи. Трудно определить, сколько бежало и не вернется. – десятки, если не сотни тысяч. Мы ездили и ходили по городу и не могли поверить своим глазам: казалось, всё случилось вчера. Развороченные дома, перевернутые машины. И всё это на протяжении километров и километров».

Таких опустошений могло бы не быть или их было бы меньше, если б рухнувшие от напора воды дамбы, построенные десятки лет назад корпусом армейских инженеров, не имели изначально серьезных дефектов. О них криком кричал один из строителей, которого, как чаще всего случается и у нас в России, уволили за строптивость. И тщетно недоумевает теперь местная общественница из городского совета: «Когда было цунами в Юго-Восточной Азии, мы посылали всякую помощь, и когда было землетрясение в Гватемале, мы были тут как тут, а когда приключилась эта беда с нами, мы остались одни. Вашингтон игнорирует нас. Такое ощущение, что лучше быть страной третьего мира». И так же тщетно подхватывает ее В.Познер, продолжая в лад: «Как всё это может быть в Америке, в стране, которая гордится тем, что заботится о каждом своем гражданине, который попал в беду?».

Возникают непраздно и такие конкретные вопросы: куда подевались, в какую дыру канули, к чьим загребущим рукам прилипли миллионы правительственных долларов, отпущенных пострадавшему городу, но так и не дошедших до нуждающихся горожан? Ответ напрашивается сам собой и умещается в одно ёмкое слово, до боли родное русскому уху: разокрали! Как ни различны исторические пути-перепутья США и России, американцев и русских, живущих по разные стороны обоих океанов, поражают схожие недуги с одинаковыми симптомами и диагнозами. И это, помимо всего, лишний раз наглядно убеждает в настоятельной необходимости взаимопознания и взаимопонимания, чему и служит в конечном счете «Одноэтажная Америка».

Вот почему горечи иных наблюдений и впечатлений триумфально сопутствует пережитое еще Ильфом и Петровым «чувство гордости за людей науки и труда», создавших такие шедевры современной цивилизации, как великолепные нью-йоркские небоскребы. Углубляя и обогащая неумиленное открытие Америки знаменитыми предшественниками, а при надобности споря с ними истины ради, В.Познер незашоренно рассуждает о таких основах американского менталитета, как деловитость и работоспособность, обязательность и надежность, открытость и отзывчивость, некичливое чувство личностного достоинства и веры в себя, свои силы и возможности.

Сосредоточивая внимание на таких типологических проявлениях, он, конечно же, невольно, а иногда намеренно вступает в подспудную полемику с американофобией, насаждаемой, культивируемой на разных вертикалях российской власти, внедряемой, пропагандируемой, поощряемой политизированными СМИ, убедительным выражением чего как раз и стала кампания единодушных поношений фильма в «Литературной газете».

Возвращаясь к ним, скажу так: к сожалению, мне не довелось летать в США так же часто, как А.Салуцкому. Но и того, что видел там, с лихвой хватило, чтобы укрепиться в доброжелательном, заинтересованном расположении к стране, в обостренном желании узнавать ее полнее и глубже.

Узнавание – ключевое слово. Признайтесь откровенно, положа руку на сердце: вам вправду неинтересно хотя бы заочно побывать в музее Форда в Дирборне, где выставлены образцы его машин, раскрывающие историю американского автомобилестроения? Глянуть на Сан-Франциско из «чудного кабельного трамвайчика», снующего вверх-вниз по крутым улицам? Пусть не собственными, а глазами квалифицированного знатока-гида увидеть Лос-Анджелес не только как срез криминальной атмосферы, существующей в этом разноязычном мегаполисе, но и как уникальный центр мировой киноиндустрии в Голливуде? Или залитый огнями, фешенебельный, как праздничная открытка, шумный, людный, рекламный Лас-Вегас? Жить в нем, среди индустрии развлечений, вас никто не обязывает, и будь у меня такая возможность, я наверняка бы ее.избежал. Но побыть там день-два не отказался бы, благо в своем умении обуздывать соблазны-азарты могу быть уверенным.

То же – Сан=Сити, «Город Солнца» в штате Аризона, «город для людей, которым не меньше 55 лет, … город пенсионеров», уничижительно названный А.Брилем «резервацией для пожилых». Не знаю, согласился бы я пожизненно обосноваться там, но почему бы не погостить неделю-другую у любого его обитателя? А ферма ковбоя в Техасе? А доверительные беседы «за жизнь» с полицейскими в Майами? С приговоренным к смертной казни заключенным в тюрьме Левингстона? Наконец, с нашими недавними соотечественниками на Брайтон-бич?

Право, если вы равнодушны ко всему этому, если вам всё безразлично, значит, вы и впрямь ленивы и нелюбопытны. А нелюбопытство и лень - никудышный советчик в узнавании людьми, народами и странами друг друга…

ПАМЯТИ РИММЫ КАЗАКОВОЙ (Из воспоминаний)

Tue, 03 Jun 2008 19:32:05 GMT

Не имея возможности лично участвовать в панихиде по Римме Казаковой, мысленно видел себя произносящим свое слово памяти у ее гроба. А так как убежденно полагаю, что лучшая память о поэте – его стихи, то воспроизвожу историю создания из многих и многих всего двух стихотворений, которые – так сложилось – писались, можно сказать, на моих глазах…
Первое – в судьбоносную роковую ночь с 3 на 4 октября 1993 года.
Я провел ее в служебном кабинете Сергея Юшенкова, бывшего в ту пору первым заместителем председателя Федерального Информационного Центра, аббревиатура ФИЦа, а в просторечии для ясности Комитета по печати. Выступив заполночь на Шаболовке по телевидению, и вернувшись в юшенковский кабинет, начал собирать подпись под заявлением писателей о мятежных событиях вечера и ночи – коллективным протестом против попытки государственного переворота. Текст протеста, набросанный Андреем Нуйкиным, в то время еще не переметнувшимся «государственникам», писался до штурма Останкинского телецентра и мэрии. Оставалось, взяв его за основу, расставить с учетом вечерних событий усиливающие акценты. Эту в общем-то стилистическую редактуру осуществил сам автор, тоже приглашенный в ФИЦ. Среди ночи появился и вызванный телефонным звонком Артем Анфиногенов. Сначала он принял участие в редактуре текста, потом, вместе со мной, в обзвоне будущих «подписантов».
Это была непростая работа – обзвон среди ночи сорока с лишним писателей, не зная, кто и как себя поведет. Но жизнь подсказала ориентир, почти безошибочный. Его, сам о том не догадываясь, задал Александр Любимов. Завершая свою передачу из не отключенного еще Останкино, он объявил на всю страну, что и сам ложится спать, и телезрителей призывает поступить так же. Тем, кто внял совету, звонить и предлагать подписать коллективное заявление не имело смысла. С тем, кто отзывался на телефон сразу, стоило говорить.
Так, часа в два ночи звоню одному писателю, казалось, сомышленнику, бурнопламенному демократу. После долгих гудков трубку снимает жена.
– Он спит и просил не беспокоить…
Оставалось пожелать спокойной ночи и подивиться, как мгновенно не пропал втуне самоспасительный совет телеведущего.
Следом – Булату Окуджаве. Отвечает тут же. Зная его щепетильность при подписании коллективных бумаг – писем, заявлений, протестов и пр., хочу зачитать текст. Вопреки обыкновению:
– Не надо. Суть перескажи.
И после пересказа:
– Ставь подпись…
Так же мгновенно, как он, отвечают на телефонные звонки – значит, тоже бодрствуют! – Алесь Адамович, Григорий Бакланов, Александр Борщаговский, Василь Быков, Борис Васильев, Александр Гельман, Юрий Давыдов, Александр Иванов, Юрий Карякин, Юрий Левитанский, Юрий Нагибин, Лев Разгон, Александр Рекемчук, Роберт Рождественский, Юрий Черниченко (называю тех, кому звонил сам). Похоже и в Петербурге: Даниил Гранин, Михаил Дудин, Александр Кушнер, молодой Андрей Чернов, председатель Союза писателей СПб Михаил Чулаки…
Не без колебаний и смущения – женщина! И времени четвертый час ночи! – набираю номер Риммы Казаковой. Отвечает, как и те, кто уже подписал тоже незамедлительно. Ей текст зачитываю – подписывает без комментариев. И даже не спрашивает, кто подписал до нее. Попутно говорю, что уже к утру нужны стихи – на радио и в печать. «Постараюсь», – обещает она. И ровно в 6 утра приходит со стихотворением в руках.
Этот день, эта ночь…
Нет, не спится нам.
Нам не спится.
И можно ли спать?
Пусть останутся
Помыслы чистыми,
Но не хватит ли
Быть гуманистами
И подходы к подонкам
Искать?
О, как после публикации писательского заявления в «Известиях» (4 октября) взбодрилась, восприяла черная рать «подонков»! Когда шок после разгрома мятежа прошел и его незадачливые вожди Руцкой, Хасбулатов, Макашов, а вместе с ними Анпилов, Баркашов и пр. остались на свободе, какое там в три ручья – мутной рекой потекли крокодиловы слезы по парламенту, который мигом окрестили «расстрелянным», хотя ни один депутат в нем не получил даже случайной, напоказ, царапины. Зато погибали люди с обеих сторон, которых депутаты предательски подставляли. Тут же вспомнили и о заявлении писателей, осудивших мятежников. И, привычно валя с больной головы на здоровую, всем «подписантам» припаяли мало того что агентов-осведомителей, доносчиков, стукачей и прочие непристойные клички, так еще и провокаторов, подстрекавших к кровопролитиям и разжигавших гражданскую войну.
Не все выдержали оголтелую травлю. Римма Казакова была среди большинства выдержавших…
Другое ее стихотворение, которое тоже хочу привести, написано спустя 10 лет – 17 апреля 2003 года. В тот день подлым выстрелом в спину был злодейски сражен Сергей Юшенков. На следующий день несколько человек из Союза писателей Москвы навестили вдову убитого, выразили соболезнования ей и сыну. Римма Казакова пришла со стихотворным реквиемом «На смерть Сергея Юшенкова». Стихи написались сразу после трагической вести об убийстве и за несколько часов до того, как возникла идея от имени писательской общественности, с которой покойный был крепко дружен, посетить семью погибшего, передать ей наш общий плач:
Убийство,
возведенное в привычку,
Сегодня продолжает перекличку.
Вы, грамотно ведущие облаву,
которым демократы не по нраву,
вы, мастера, подельщики, спецы,
а в общем-то –
простые подлецы,
поставьте крестик!
Жив пещерный быт.
Еще один…
Еще один убит.
Мы беззащитны.
Истина ясна.

… Ты хочешь стать великою, страна?!
От печали по отдельно взятой человеческой судьбе к крупномасштабному обобщению исторических судеб России – таков путь неуклонного восхождения, укрупнения поэтической мысли, отличавшей творческие устремления Риммы Казаковой…

P.S.: В свои ворота?

Tue, 15 Apr 2008 15:28:13 GMT

Предлагаемая читательскому вниманию полемическая реплика «Нишкни! Изыди! Сгинь!» писалась по гостеприимному призыву Литературной газеты (№10, 12-18 марта с.г.) принять участие в дискуссионном обсуждении статьи некоего Алексея Леонтьева «Призрак возвращается».

Вняв призыву, я послал свой отзыв в газету 26 марта. Выдержав приличествующую паузу до 30 марта, направил редакции следующий запрос: Уважаемые коллеги!
Просил бы проинформировать о Вашем решении относительно моего полемического отклика на статью «Призрак возвращается», переданного в редакцию неделю назад.

Получил ответ: «Уважаемый Валентин Дмитриевич! Ваша статья, к сожалению, редакцию не устроила. С уважением, Сергей Трусевич, ведущий редактор отдела политики».

Конечно, для авторского самолюбия не ахти как приятно узнавать, будто ты написал так худо, что твой материал ни в какие ворота не лезет и требовательную взыскательную редакцию решительно не устраивает. Но, может быть, усмирял себя, дело совсем не во мне, а в изменившихся намерениях редакции?

Дождавшись номера 15 от 9-15 апреля 2008 года, убедился: причина отлупа как раз во мне. Вернее, в позиции, какую я высказал и какая диаметрально противоположна той, что изложил Михаил Антонов в опубликованной почти на полосу статье «Призрак нового типа».

По его разумению, возвращающийся призрак хоть и нового типа, но по-прежнему левого толка носит теперь не интернационалистский, а великодержавный имперский, антизападнический окрас.

И покоится на фундаментальном признании:
«Россия – это АнтиЗапад. Все беды рухнувшего СССР шли от забвения этого основополагающего принципа. Отсюда осуждение не только западников Ленина и Ттроцкого, но и последовательного, не сумевшего оторваться от злокозненного Запада Сталина, который, поделом «ликвидировал правый уклон Бухарина», сам пошел у него на поводу, не сознавая, что, «нужно созидать свою русскую советскую цивилизацию, национальную». (любопытствую: изничтожая безродных космополитов-антипатриотов, он тоже не сознавал патриотической миссии?).

Так, под его близоруким, оказывается, патронажем создавались условия для захвата партийного Олимпа «новыми правыми» - сначала Хрущевым, потом Горбачевым.
Реальный противовес нынешнему реваншу правых – русская цивилизация, каковая должна стать «продолжением и развитием» советской социалистической цивилизации.

«Современное левое движение в России – это те, кто удерживает курс на могущественную обновленную Россию. Все остальные являются правыми, входящими в его оппозицию».

Поздравим Владимира Владимировича и Дмитрия Анатольевича с посвящением в новый для них левый статус, непредвиденно навязанный обоим!....

Воинствующе конфронтационно поданны в статье расхожие антизападнические трюизмы, выдержанные в заплесневелом духе холодной войны, возрождаемом одновременно левой идеологией.

Об исконной враждебности Запада, который «всегда рассматривалась ею как своего потенциального врага». О том, что США и НАТО всему миру и России в том числе навязывают «свою умершую (!) культуру». И что именно России надлежит «занять ведущее место в мире». Который остро нуждается не в защите национального суверенитета той или иной отдельно взятой страны, а в объединении государств под антинатовским интернационалом.

Забавный интернационал получается – великодержавный, националистический, с амбициозными претензиями на мировое господство, коль скоро никто иной как только «русский народ должен стать его ядром… занять ведущее место в современном мире».

Так прогнозирует автор радужные перспективы левой идеологии, обновляющей вовсе не рухнувший призрак. Гармоничный русской менталитету, но природно враждебный менталитету западному.

«Русская цивилизация – это цивилизация равенства, а европейская – цивилизация свободы. Соответственно, для русских привычно общество то, где все максимально подчиненно государству, стоящему над личной или семейным интересом, идеальная форма правления – бюрократическая квазимонархия, а правящий класс – бюрократия , относящаяся равно ко всем гражданам».

Нет уж, увольте! Дайте мне, законопослушному гражданину России, свободу, а равенство при ней я как-нибудь и сам и добьюсь. Потому что не хочу числится верноподданным квазимонархической, бюрократической власти, не хочу, чтобы государство было не для меня, а надо мной и верховодило мною в личной и семейной жизни.

А попутно разъясните, где вы видели чтобы в державной России было равное отношение к крепостникам и крепостным, а в России пореформенной – к фабрикантам и заводскому люду?

Вникая в авторскую логику подобных построений, безропотно соглашаюсь: мое отношение к призраку с прогнозами М.Антонова не имеет ни каких точек соприкосновений. Оттого и полемическая моя реплика, написанная словно в предвидении таких расхождений, оказалась совсем не в дугу.

Вам это ни о чем не напоминает? Мне – об оригинальном понимании стабильной, суверенной, управляемой и пр. демократии с эпитетами когдатошней индонезийским президентом Сукарно: «говорите что хотите, если я с этим согласен…".

Нишкни! Изыди! Сгинь!

Wed, 26 Mar 2008 19:33:20 GMT

(О призраке, который бродит и возвращается)

Нет, не для того создан человек, чтобы испытывать на себе хоть малую долю тех страданий и несчастий, какие в изобилии уготовила, на какие щедро обрекала большевистская власть советов. Прочтите, кто не читал, в январском «Новом мире» автобиографическую прозу Клары Титовой «От судьбы не уйдешь» - и вы воочию увидите в ней потрясающее свидетельство истории на примере всего одной обыденно житейской драмы, в полной мере испепелившей детство и юность повествователя разором коллективизации, повальным голодомором, арестом отца, сельского учителя, и безработицей матери-учительницы, бездомьем и нищетой, многодетной, мал-мала меньше, семьи. Две немецкие оккупации, пережитые сначала под Белгородом, потом на северном Кавказе, принесли страдальцам меньше бедствий, чем родная народная власть в довоенные тридцатые и послевоенные сороковые годы.

Это ли не ответ на вопросы, заданные «Литературной газетой» в редакционном послесловии к статье Алексея Леонтьева «Призрак возвращается» (№ 10, 12-18 марта): как быть с неослабной памятью «о страшных “перегибах” (всего-навсего перегибах? – В.О.) советских времен», возможно ли «очистить от большевистско-чекистского наследия»?
Зряшные вопросы отдают риторикой. Тем более пустопорожней, что, не в пример Германии, осуществившей денацизацию и тем самым обезопасившей себя от возрождения нацизма, очистительная дебольшевизация России не пошла дальше фарсовых дебатов 15-летней давности по «Делу КПСС» в Конституционном суде.

Риторику редакционных вопросов без труда обнаружат три – навскидку, то есть наугад три, хотя могло быть многократно больше, - новых, но предельно конкретных вопроса: кто, когда и какое понес возмездие за:
- соловецкий расстрел Павла Флоренского?
- гибель в тюрьме от пыток и голода академика Николая Вавилова?
- бессудный арест и смерть в лагере Льва Карсавина?

Вопросы метят в разные периоды советской истории, но ответы на них удручающе единообразны:
- Никто! Никогда! Никакое!

А ведь я намеренно называю не безгласных жертв большевистского террора, которые исчисляются миллионами, а воистину знаковые имена великих мыслителей, которые, заняв пустующие ниши в мировой науке, стали бы национальной гордостью в любом Отечестве. В любом, но не в советской России, безрассудно отринувшей их, карательно истребившей за ненадобностью.

Спрашивается: кто, зная об этом, поверит утешительно благодушным россказням нынешних коммуняк, что преступления против человечности, покаянных признаний в которых мы так и не дождались, остались в прошлом, что возврата к ним нет и быть не может? Начнут с верховенств в левой идеологии, потом – во власти, а там, глядишь, и победного реванша возжаждут за сокрушительные поражения в августе ли 1991, в октябре ли 1993.

Но где реванш, там и злобная месть. Риск большой, а тем паче малой крови никогда не препятствовал коммунистическому поклонению насилию как повивальной бабки истории. Недаром же, славословя сталинскую диктатуру, угрожающе визжал Лазарь Каганович: «тот не марксист, кто толкует о правовом государстве….

Задуматься бы тревожно об этом, прежде чем воодушевляться возвращаемым призраком, который, де, уже не по Европе бродит а, невзирая на развал СССР и бесславный конец КПСС, по всему миру!

От марксистко-ленинской формулы насилия нынешние коммунисты прагматически отреклись вроде также, как от сталинского террора и маоистской культурной революции. А заодно и от лозунгов интернационализма, заменив их лозунгами национально-государственных суверенитетов. Но немало не смущаются при этом, что суверенность, освященная коммунистической идеей, всесильной и верной, на деле оборачивается престижным состязанием в имперской великодержавности, подминающей под себя всех, кто слабее. Причем нередко с невольного, а то и вольного согласия «суверенов», которые в одержимости идеей охотно поступаются независимостью.

Как нынешние российские коммунисты гордятся былым большевистским первородством. Смирив свое чванливое высокомерие, сегодня они уже не сами учат других уму-разуму, а послушно внимают наставительным урокам, принимая за истину китайский циркуляр о «причинах и последствиях разрушении СССР и развала КПСС». Похоже, такие настроения разделяет и А. Леонтьев, чья статья о «Призраке, который возвращается», на пятую часть состоит из цитатных выдержек по двухтомному учебному пособию «Для партийной, комсомольской учебы и для специальной подготовки», изданному в Пекине Институтом марксизма-ленинизма и идей Мао Цзэ-Дуна при ЦК Компартии Китая и ни слова о том, как, прикрываясь своим китаизированным марксизмом, небескорыстные наставники тихой сапой, но планомерно, шаг за шагом осуществляют ползучую колонизацию Дальнего Востока, экономическую экспансию в Сибирь! (См. об этом обстоятельный, на газетную полосу репортаж спецкора «Известий» в номере от 12 марта).

Зато с каким патриотистским экстазом включаются переродившиеся интернационалисты в антиглобалистскую истерию, самоослепленно усматривая в ней практическое решение одной из программных задач своей стратегии и тактики в международном масштабе! А между тем общемировой процесс глобализации, против которой они яростно выступают, к обвальным эпидемиям века, вроде разрушительной массовой культуры, никак не сводятся и ими одними не исчерпываются. Ибо не оборотная, а лицевая сторона медали – это мировое информационное поле, кабельное и спутниковое телевидении, Интернет, в орбиту которого вовлекаются многомиллионные разноязычные массы людей, инновационные технологии в экономике, на производстве, в строительстве, в армии, в науке, одним словом, во всех сферах человеческой жизнедеятельности. Глобализация в политике - это неуклонное расширение демократии без эпитетов, т.е. не управляемой, не суверенной, не стабильной, как мы оговариваемся применительно к России, а просто демократии, основанной на принципах развитого гражданского общества, незыблемых прав человека и в силу этого не размывающей, а, напротив, сильнее и ярче проявляющей национальную самобытность народного бытия. Наконец, глобализация в культуре – это обогащение общечеловеческих духовных ценностей гуманизма средствами литературы и искусства.

Такими воистину глобальными процессами охвачен весь цивилизованный мир, и потому проблемы, какие переживает та или иная отдельно взятая страна, «мало чем отличаются от тех проблем, которые характерны для всех развитых стран». Сказано недавно известным ученым и авторитетным популяризатором науки Сергеем Капицей о России, но приложимо не к ней одной. В той же мере это справедливо и в отношении США или Франции, Китая или Японии, Израиля или Индии.

В упор не различать этого – значит вставать в конфронтацию современной цивилизации, тщетно пытаясь увести со столбовой дороги общемирового прогресса в непролазные дебри призрачного коммунизма.

ПРЕКРАСНАЯ ДАМА КЛИО (Окончание)

Mon, 10 Dec 2007 08:38:02 GMT

Примечательна многомесячная дискуссия в «Литературной газете» «Уроки Октября: взгляд из XXI века». Безбрежный, казалось бы, плюрализм позиций, взглядов, мнений. От признания Октября 1917 по-прежнему великим со всеми прилагающимися эпитетами до отказа ему в каких бы то ни было социально-экономических и политических предпосылках: подковерный заговор, импортированный в пломбированном вагоне и оплаченный германским кайзером, в таковых не нуждался.

По одну сторону такого разделительного рубежа – Владлен Логинов, видать, закосневший в давних по-оттепельному проленинских, но в то время необходимо антисталинских представлениях. Главные участники октябрьских событий, внушает он, «до последнего дня старались избежать вооруженного столкновения» (№ 30, 25-31 июля). Мы что, до его нынешней статьи Ленина не читывали? Слыхом не слыхивали о провальной июльской репетиции?

Неподалеку от В.Логинова бывший декан исторического факультета Санкт-Петербургского университета Игорь Фроянов. Не жалуя февраль 1917 за бездумный повтор «масонских» (!) лозунгов Французской революции «Свобода! Равенство! Братство!», он более благосклонен к Октябрю, в котором Сталин реализовал «революцию для России». И хотя находит в большевизме не скромный немецкий, а крупный американский след, считает, что роль закордонных финансов «была в действительности менее значительна, чем шум, поднятый вокруг них». Шумели же, ясное дело, демократы-либералы, коим потворствовали «глупцы и предатели из партийного руководства», промотавшие, пустившие «по ветру ... сталинское наследие» (№ 33-34, 29 августа – 4 сентября).

К самоотверженной борьбе за него и за возрождение советской власти отчаянно зовет Сергей Кара-Мурза, поскольку считает, что в философском основании поруганного Октября лежал общинно-крестьянский коммунизм, для блезиру покрытый тонкой пленкой марксизма.

«Судить его по либеральным критериям сытого интеллигента горбачевской формации (вы были сыты в перестройку, вы роскошествовали, уважаемый читатель? – В.О.) или по шкурным и гедонистическим критериям нынешнего рыночника глупо. Вся антисоветская риторика последних двадцати лет – свидетельство глубокого интеллектуального регресса» (№ 38-39, 26 сентября – 2 октября). Почти то же – философ В.Буров: в октябре 1917 была действительно революция, но не социалистическая, не пролетарская, а народная, «всех трудящихся масс, всех обездоленных слоев населения» (№42, 17-23 октября).

Как видим, в соответствии с демонстрацией мировоззренческого плюрализма нюансы наличествуют и в этом спектре суждений. Но осторожные, не столь существенные, чтобы подорвать читательское доверие к величию Октября, позволить в нем усомниться. При этом откровенный или закамуфлированный сталинизм, присущий ряду авторов, становится своего рода мостом, перекинутым от первого плюралистического полюса ко второму. И на том, и на другом философ Б.Славин – похоже, единственный, кто напрямик, правда в укор «радикальным либералам», пишет о том, что «не революция «пожирала своих детей» ... а контрреволюция – в лице сталинизма ... Тем самым уже тогда были заложены глубинные предпосылки ... будущего падения» советской власти (№ 43, 24-30 октября).

Литгазетовские дискутанты второго полюса почти единодушны в том, что переворотный, но вовсе не великий Октябрь не имел под собой никакой унавоженной, тем паче возделанной почвы и, внутренне лишенный отечественных корней и истоков, был, по В. Шамборову, преднамеренно спланирован и организован «враждебными нашей стране внешними силами, сумевшими целенаправленно расколоть русский народ и стравить между собой (стиль! – В.О.).

Участвовали в этом деле правительственные, финансовые круги и спецслужбы западных держав. Причем не только и не столько держав, находившихся с Россией в состоянии войны, но и государств, считавшихся ее друзьями и союзниками – в первую очередь США и Великобритании, для которых наша страна в начале XX в. стала слишком сильным конкурентом» (№ 31, 1-7 августа).

Этот сюжет развлекательно проигран и на телевидении (НТВ, 7 ноября), которое в привычный описок примелькавшихся большевистских спонсоров – США, Великобритания, Франция, Германия - включило еще Японию. Кто следующий?..

Подхватив ту же антизападную и первым делом антиамериканскую волну, Анатолий Салуцкий производит в хаотичном монтаже надерганных цитат куда там пересмотр – глобальный перетряс истории. Не по нему «социальные окуляры», в которых искривляется «незримый стержень русской истории, скрытый под покровом пришедших с Запада социальных (марксизм) и политических (демократия) учений».

«Особенную стать» России, настаивает он, полнее и лучше всех понял и претворил Александр III, стремившийся «остановить полуторавековое сползание русского общества к слепому подражанию Западу». И остановил бы, если б проклятые «радикалы, вышедшие из разночинных недр петербургской России, на словах радея о народе, но мечтая лишь о захвате власти», не свели «преждевременно ... в могилу (убили, что ли, как Александра II? – В.О.) великого царя-реформатора».

Но его великодержавное дело не пропало, ибо было подхвачено великим и мудрым. «Избавляясь от остатков петербургской России, Сталин как бы осуществлял замысел Александра III, соединяя присущую ей европейскую образованность с приверженностью национальным корням в духовной жизни – этого требовали допетровцы-красносотенцы. В итоге западная революционная идея сменилась привычной державной идеей».

Те же две линии, четко противостоящие одна другой, автор вычерчивает и в послеоктябрьской истории России. Первая – Ленин-Хрущев-Ельцин, чьи правления «имеют схожие черты и характерны умалением национальных традиций». Вторая – та, при которой «во главу угла ставили российские интересы, опирались на систему национальных моральных и культурных ценностей, уважали русскую старину ... Эта линия ведет от Александра III к Сталину». Сегодня ее продолжает – по-журналистски отважный А. Салуцкий не без расчета на воздаяние предпочитает договаривать всё до конца – В.В.Путин: не перенося западный бездуховный ширпотреб, на который ориентируются левые радикалы от искусства, российский «президент, подобно Сталину, избрал переходный путь, начав с экономики, которая неизбежно потянет за собой изменения в духовной сфере» (№ 32, 8-14 августа)...

Если имперская великодержавность равно сближает дискутантов-патриотиотов на обоих полюсах литгазетовских публикаций, то на втором полюсе русофильская оранжировка голосов заявлена и проявлена много ярче, чем на первом. Соответственно этому назойливей и антизападный, и антиамериканский окрас.

Ю. Ошещук: довольно унижать Россию и возвышать Запад! У них рабство просуществовало дольше, чем у нас крепостное право! (Включая, спросим, и колхозный крепостной этап?). «Пережитки крепостничества у нас длились несколько десятков лет, а в Штатах пережитки рабства ... дотянулись до середины XX века». В отличие от США, Западная Европа обошлась без рабства, но тем завистливей она «недоброжелательна к России ... причем издавна». К ее, мстительной радости нынешняя Россия не может «обрести могущество конфронтанта» (№ 33-34, 29 августа - 4 сентября), пока что утерянное. Но ведь не навсегда, не безвозвратно... Ах, как хочется публицисту без передышек конфронтировать! И то благо, что не батально...

Директор Центра политической информации А.Мухин: большевики в 1917 одержали верх потому, что ни Европа, ни США не предусматривали «создание гражданского общества на территории России е сильной экономикой ... наоборот, предполагалось разделение страны и ее сырьевая колонизация». По счастью для нас этому воспрепятствовали «великодержавные настроения», возобладавшие после интернационалиста-космополита Ленина при государственнике-патриоте Сталине, благодаря которому «практика террора сменилась организационной активностью» (№ 36, 12-18 сентября). Это когда же, полюбопытствуем, ослабевал в Советском Союзе сталинский террор?..

Достается фанатичному ортодоксу Ленину на орехи и от А. Горянина. Оказывается, не он, прилежный выученик русофобов Маркса и Энгельса, был движущим мотором Октября, а слабовольный Керенский, который, варясь в котле той же социалистической идеи, потакал большевикам. С таким, как он, противником Ленину крупно повезло. Если б не его ошибки, просчеты, провалы, в России могло бы ничего не случиться. И наверняка бы не случилось, если б Керенскому хватило политической воли и твердости 76-летнего Жоржа Клемансо, который сумел разгромить французских левых. «Расстрелами и заградотрядами он остановил развал фронта, отдал под суд министров-пораженцев, превентивно арестовал свыше тысячи человек по всей Франции – всех, кто теоретически мог возглавить красный бунт, и – о ужас! – заставил прессу прикусить язык. Керенский, увы, был не Клемансо» (№40, 3-9 октября). О чем печалитесь, коллега? О том, что потоки крови в 1917 начали литься не сразу после февраля, а лишь после октября?..

Коли и впрямь об этом печаль, то не грех бы подобным пересмотрам истории и воспрепятствовать. Упаси Бог цензурно, но на цивилизованном редакторском уровне отбора и подготовки дискуссионных статей. Отсев некоторых по причине пустословия и фантасмагоричности не пошел бы в ущерб серьезным вариантам и альтернативам. И Прекрасная Дама Клио в обиде не осталась бы. Одобряя и поощряя плюрализм истин, научно выношенных и обоснованных, она не выносит субъективистского произвола, дилетантского диктата над фактами, событиями, судьбами.

Не выносит именно потому, что она Прекрасная Дама, а не продажная девка. И как таковая не только очаровательна, но и капризна, своенравна, самолюбива. Не прощает отсебятины и краснобайства, суесловий и фантасмагорий. Чтит основательную образованность, ненадерганность знаний. Благодарно принимает по-рыцарски бережное внимание, джентельменски трепетное отношение к себе.

Такое отношение к ней я бы назвал еще элитарным. Хотя президент, выросший, как разъяснил он участникам ново-огаревской встречи, «на ленинградской улице», не жалует такого понятия. Но ведь и автор настоящих полемических заметок вырос не в аристократических салонах и на великосветских раутах, а на тех же, что и он, городских улицах, правда, несколькими годами – на войну! – раньше. И даже отмечен почетным знаком «Житель блокадного Ленинграда», удостоверяющим его питерскую родословную.

Что же, спасибо товарищу Сталину, великому и мудрому, учителю и другу, отцу родному советских детей за... ленинградскую блокаду вместо обещанного нам счастливого детства, которое ни в войну, ни до и после нее для нас так и не наступило...

ПРЕКРАСНАЯ ДАМА КЛИО (Продолжение)

Mon, 10 Dec 2007 08:17:29 GMT

Но его-то и норовят завесить поплотнее, чтобы не отражалось в нем ни чего из того трагичного, что несло советское прошлое и о чем нам сегодня вспоминать непрестижно. Всё одно, что скрести наждаком по сердцу. Вычеркнуть, списать, сбыть-позабыть поскорее – вот и вся недолга. На это по сути и нацелен призыв не допускать пересмотров, переписываний истории. Но откуда без пересмотра и переписи возьмутся различные, тем паче альтернативные точки зрения, разновариантные прочтения исторических событий и человеческих судеб?

Верно замечено одним из комментаторов ново-огаревской встречи: понятие вариантности еще не стадо ругательным, но «из уст близких власти людей» уже прозвучало в ходе Всероссийской конференции нескрываемо иронично. Куда, дескать, историкам без вариантности! Но главного они не разумеют; все их «альтернативные взгляды в прошлое» не на пользу воспитанию «самоуважения и патриотизма», столь нужных нации на современном этапе.

Так были поняты и озвучены властные установки как массой делегатов конференции, так и избранными гостями Ново-Огарева. Последние, подхватывая и развивая мотивы вступительного слова президента, договаривали до конца то, что он только наметил пунктирно, сетуя то на «кашу» в обществе и головах преподавателей, то на «польку-бабочку», исполнением которой маститые ученые отрабатывают закордонные гранты.

Поддержанный президентом Леонид Поляков, издавая «Обществоведение: глобальный мир в XXI веке», чужебесием грантов не прельстился. Не оттого ли и представил нас, нынешних россиян, теми исторически безграмотными несмышленышами, которым выдали детские кубики со звучными названиями «свобода» «демократия», «рынок», «права человека», «гражданское общество», импортированными у благополучных западных стран, но не обучили, как их складывать?

В итоге, отказавшись от марксизма и коммунизма «как от научной теории», мы, «если говорить в терминах «холодной войны» (а зачем говорить в них? – В.О.), идейно разоружились», «добровольно сняли с себя определенные очки и перестали видеть мир в старых схемах борьбы мировой капиталистической и социалистической систем. Что вместо этого пришло? Пришла некая такая очень зыбкая, абстрактная идеология общечеловеческих ценностей».

По сходному разумению учителя из Якутии В. Голованова, мы вслепую блуждаем по некогда цветущему заповеднику, в котором «есть всё для здоровья нации», но который «на определенном этапе» кинули на произвол судьбы поводыри-егеря, без боя уступившие законное место браконьерам-фальсификаторам. И в голову никому не пришло уточнить: а может, без егерского догляда-пригляда все-таки легче и лучше?..

Впрочем, возбраняются не все и всякие пересмотры и переписи истории, а лишь те из них, какие умаляют достижения, свершения, победы и раздувают «реальные и мнимые преступления» советского прошлого. Но если это прошлое мы называем тоталитарным, то тоталитаризм не из тех антинародных зол и общенародных бед, преступность которых возможно списать на некую мнимость.

В таком уточнении явно нуждаются комментарии заместителя директора Национальной лаборатории внешней политики Александра Филиппова, автора «Новейшей истории России», которыми он отводит критические нарекания на эту «книгу для учителя». Нет оснований, оценивая ее, повторять вслед за Зюгановым: «...честнее было бы назвать подобный труд пособием по антиисторический лжи, антикоммунистической пропаганде и одурачиванию». Но не станем поспешно и рекламировать как некий эталон современных взглядов на не столь уж давнее историческое прошлое, которое отложилось в памяти и знании не-скольких здравствующих поколений. Будем уважать их боль!..

Разве не дезавуируют эталонность, образцовость «книги для учителя» авторские суждения «о новой изоляции России», первопричина которой видится в «неудаче курса, начатого Петром Великим и патетически продолженного демократами-западниками» на переломном рубеже 80-90-х гг.? Или портретные подглавки-параграфы о советских вождях?

О них подробнее...

В соответствии с хронологией книги галерею вождей открывает Сталин, выведенный, по остроумному замечанию доцента МГУ И.В. Карацубы на упомянутом выше «ученом совете» в журнале «Большой город», тем людоедом, который «хорошо играет на скрипке. Играющий на скрипке людоед идет через весь учебник». «Скрипка» оправдывает и облагораживает «людоеда» как исторического деятеля, воплотившего специфическую особенность русской государственности – предельную концентрацию властных ресурсов и их централизованного распределения в руках «первого лица», чья неограниченная власть «традиционно имела всеобъемлющий характер, стягивала все ресурсы и подчиняла себе все политические силы... Это в равной мере можно отнести к правлению Ивана Грозного, Петра Великого и Иосифа Сталина ... Именно в период его руководства была расширена территория страны, достигшая границ бывшей Российской империи, а где-то превзошедшая их...»

В безудержно хвалебном «литгазетовском» отзыве на «Новейшую историю...» (№ 42, 17-23 октября) этот тезис, поданный цитатно как ключевой, настолько, видать, пленил рецензента, что на подходе к нему он загодя остерегает возможных оппонентов от рискованной полемичности: будьте осмотрительны, книга готовилась не как-нибудь, а «при активном участии сотрудников президентской администрации». Стало быть, все нарекания на нее проистекают из злопыхательского намерения выискивать в строках и между строк «кардинальную ревизию и фундаментальную переоценку ценностей», которые стали критиканам с «перестроечной» родословной «особенно близкими, понятными и родными в период “либеральных реформ”». О целенаправленной тенденциозности книги не сказать точнее и яснее...

Начатый генералиссимусом ряд советских лидеров продолжает, после Хрущева, Брежнев. С его именем связывается как пик советского могущества, так и не распознанные вовремя симптомы упадка великой державы. В таком методологическом ракурсе рекомендуется учителям «диалектически» интерпретировать хельсинкское Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе, под документами которого стояла и подпись советского генсека. Вот нам и не возбраняемые альтернативы, туго стянутые в один событийный узел.

Напрямую «книга для учителя» не договаривает, но, судя по всему, разделяет мелькнувший как-то в печати взгляд на Хельсинкский заключительный акт как ловкую провокацию, хитроумную ловушку Запада, предпринятую с коварной целью оживить в СССР диссидентское движение, которому ЦРУ предписывало, выполняя антисоветскую роль «пятой колонны», развалить страну изнутри. «Книга для учителя» не ахти как далеко ушла от такой дозированной благоглупости.

Дозированной потому, что, осуждая варианты и альтернативы демократического и, страшно молвить, либерального звучания, власть, наводящая порушенный порядок в исторической науке, не препятствует пересмотрам истории, если они умещаются в границах имперского сознания (о реанимации его см. статью Павла Вощанова в «Новой газете» от 13-15 августа). Держась дозволенных берегов, пересматривайте всё, что и как угодно. Лишь бы пересмотры были патриотистской направленности – национал-патриотического или национал-большевистского окраса, выдерживались в имперском духе великодержавного государственничества.

Как у Вячеслава Никонова («Известия», 25 июля), который, размышляя о главных особенностях отечественной политической культуры, увидел их в «больших мессианских идеях, апеллирующих к сердцу, к совести, к справедливости». В русле таких апелляций и Лев Толстой не избежал произвольного переосмысления хрестоматийных сюжетных ситуаций. Помните монархический экстаз Николая Ростова, лицезревшего боготворимого императора вблизи, на армейском смотру? Так это подается сегодняшним политологом, президентом Фонда «Политика» не как ограниченность милого, но недалекого малого, а как специфически русский менталитет, органично вписанный в многовековое движение национальной идеи.

От идеи Третьего Рима, которая была провозглашена «в те времена, когда границы Московского княжества едва доходили до Можайска», но «привела Российскую цивилизацию к Тихому океану, на Аляску и Калифорнию, помогла создать крупнейшее в мире христианское государство». До идеи Третьего Интернационала, чье мессианство «вздыбило планету, сделало СССР сверхдержавой, а россиян – космическими первопроходцами»...

При таком упрощенно прямолинейном понимании связи времен не диво и пересмотры истории, авторы которых доискиваются причинных корней февраля-октября 1917 года в религиозном расколе второй половины ХVII века, когда искони народная русская соборность подверглась чужеземной, из Речи Посполитой, порче. В веке XX под тлетворное воздействие ее «политической риторики» угодил не кто иной, как «преизбыточно благородный Николай II, который сам спешил избавиться от власти» (из статьи Сергея Рыбакова «Кто был творцом революции?» в газете «Слово» от 19-25 октября).

Вспомним следом развесистую сталинистскую клюкву в телесериале «Сталин. Live». Против его многонедельной демонстрации протестовали лишь критики и публицисты демократической ориентации. Никто, кроме Марка Дейча (см. его гневный памфлет «Расолог» в газете «Еврейские новости», № 33, октябрь), не возмутился расистской пропагандой, на какой печатно и изустно делает себе политическую карьеру Андрей Савельев, депутат Государственной думы и вождь пока что незарегистрированной партии «Великая Россия»...

Как должное приняты юбилейная героизация, сусальная идеализация в печатаных публикациях и телепередачах деятелей сталинской или брежневской формации. Таких, как Генеральный прокурор СССР Роман Руденко, на совести которого гибель Николая Зори, бунтарски не пожелавшего на Нюрнбергском процессе тиражировать советскую ложь о Катыньском преступлении. Или как генерал Цвигун, поставленный на КГБ для осведомительского пригляда за Андроповым...

А чем не манифестальный перекрой российской истории, легализованный на государственном уровне, - 4 ноября, узаконенное как новый праздничный день народного единства, он же день национальной независимости России? Единства с кем? Независимости от кого? «Ведь как мотивировали, – возмущается историк Николай Троицкий, – думские политиканы и политиканши эту свою затею: дескать, 4 ноября 1612 г. Минин и Пожарский освободили Москву от поляков. Ни один из этих затейников не догадался справиться у высшего авторитета – Сергея Михайловича Соловьева, который подробно описал, как 22 октября (по новому стилю для ХVII века это не 4-е, а 1-е ноября) казаки освободили лишь Китай-город, а в Кремле поляки продержались тогда еще целый месяц, а крепостное право в России сохранялось еще 249 лет!

Таким образом, освобождение в крепостной России от поляков Китай-города возведено в ранг» всемирно-исторического события, «да еще с путаницей дат, непозволительной даже для младшего школьника»*.

* Н.А.Троицкий. – Книга о любви. (Записки историка). // Саратов, 2006, с. 253.

ОКОНЧАНИЕ СЛЕДУЕТ

ПРЕКРАСНАЯ ДАМА КЛИО

Mon, 10 Dec 2007 07:48:57 GMT

Диву даюсь: 26 делегатов Всероссийской конференции преподавателей общественных наук были 21 июня участниками новоогаревской встречи с президентом, и все, как один, послушно внимали его историческим экзерсисам, принимая обращенные к ним наставления за истины, не подлежащие сомнениям. Ни у кого не возникло желания что-то оспорить, на что-то возразить, с чем-то не согласиться. Все вослед президенту на словах ратовали за разнообразие мнений и взглядов, подходов и позиций, концепций и выводов, были солидарны в отторжении единоголосия, но при этом с упоением демонстрировали не столько даже похожесть, сколько одинаковость высказываний на заданные темы.

А ведь отбирали, надо полагать, историков, философов, политологов, социологов, обществоведов, мыслящих самостоятельно, незаёмно, не обезличенно. Куда же всё это враз подевалось? Или попросту ничего похожего не было изначально, так как «лучших из лучших» ученых, преподавателей, учителей посылали по принципу прямо противоположному – безропотных, покладистых, на всё и со всем согласных? Из тех, кто по-прежнему, как прокомментировал исто-рик В.А.Невежин (Институт российской истории РАН), «дети застоя и тройной морали», воспринимает «каждое выступление Путина как указание» к исполнению? («Большой город», 2007, №14. Из стенограммы «ученого совета» журнала, дискуссионно обсудившего «книгу для учителя» «Новейшая история России. 1945-2006 гг.». М., 2007). Недаром же недоумевал, чуть-чуть ёрничая, спецкорреспондент «Коммерсанта» Андрей Колесников в связи с выступлением оратора, получившего слово сразу после президента: «Я потом проверил, действительно ли, как значилось в списке участников встречи, господин Поляков работает заведующим кафедрой общей политологии Высшей школы экономики. Мои худшие предположения подтвердились: да, работает». Мало того: под его, продолжим, профессорской редакцией вышло учебно-методическое пособие «Обществоведение: глобальный мир в XXI веке» (M., 2007)...

А может, не в робости и не в осторожности приглашенных причина единоголосия, а всего-навсего в том, что президентские экзерсисы не содержали ничего нового, неожиданного, располагающего к оживленной дискуссии? Действительно, кто станет, к примеру, спорить с азбучным тезисом об определяющей роли исторического знания в формировании современного мировоззрения. Или о само собой разумеющемся праве на существование альтернативных точек зрения, призванных «помочь ученикам и студентам составить собственное представление на основе добросовестного изложения материала». Или о нечетко, зыбко прочерченных, но в самом деле нуждающихся в уяснении принципиальных и концептуальных различиях между необходимыми качественными стандартами образования, за которые горячо ратовал президент, и удручающей стандартизацией причесанного, «как это было когда-то», под одну гребенку мышления, которое он осуждал, как все здравомыслящие.

Если брать «в общем и целом», то и впрямь нет никаких вопросов. Но они есть и будут, если вдумываться конкретно, аналитически. О содержании исторического знания, которое, считали президент и внимавшие ему собеседники, может быть полезным или вредным. О критериях добросовестности в «изложении материала», в силу которых альтернативные точки зрения могут быть признаны как нужные или отвергнуты как лишние. Об образовательных стандартах, которые желательны или нежелательны власти.

Так ли уж, спросим, бесспорны в этих контекстах установки на непременный российский имидж в летописании большевистских десятилетий? Целеуказание на обязательный позитив возводится на непрочном фундаменте сопоставлений отечественной и мировой истории, увиденных не в едином русле, а в лобовом противостоянии. «Что же касается каких-то проблемных страниц в нашей истории, – рассуждал В.В.Путин, – да, они были. Так они были в истории любого государства. И у нас их было меньше (ой ли? – В.О.), чем у некоторых других. И у нас они не были такими ужасными, как у некоторых других. Да, у нас были страшные страницы, – вспомним 1937 год. Нам нельзя внутри себя забывать об этом. Но и в других странах пострашней еще было. Во всяком случае мы не применяли ядерного оружия в отношении гражданского населения. Мы не поливали химикатами тысячи километров и не сбрасывали на маленькую страну в семь раз больше бомб, чем за всю Великую Отечественную, как это было во Вьетнаме, допустим. У нас не было других черных страниц, таких, как нацизм, например. Да мало ли чего было в истории каждого государства, каждого народа. И нельзя позволить, чтобы нам навязывали чувство вины. О себе пускай подумают...».

Не ахти как корректен такой аккорд, венчающий президентские посылы: не учите, мол, нас уму-разуму, мы сами с усами, а полюбуйтесь лучше на себя в зеркало. На таком коммунальном уровне пристало без устали предрекать, подобно Жириновскому, бесславный «закат Америки», которая «не имеет будущего и скатывается в разряд маргинальных государств» («Известия, 31 июля). Или иронизировать над белорусским батькой Лукашенко, уличающим Путина в культе личности («Известия», 16 октября). Но вряд ли тот же прием сгодится в отношениях международных, в нервозно взвинченной атмосфере которых все чаще и громче раздаются обеспокоенные голоса об авторитарном давлении на «суверенную демократию» в России. Иначе получается расхожий в послевоенную сталинскую бытность противоамериканский трюизм: а у вас негров линчуют!..

Однако не только финальный аккорд, а и предваряющие его посылы стоят того, чтобы разобрать их один за одним, прокомментировать, не сдерживая недоумений.

Начать с «проблемных» или «черных» страниц, какие действительно знала история едва ли не любого народа, тем более, если брать ее с древнейших рабовладельческих времен до наших дней. Бывало, что и негров в той же Америке куклуксклановцы линчевали. Но «ужасные», «страшные» российские страницы к одному лишь 1937 году никак не сводятся. Тот кровавый год не апогей изуверства, а одна из его вершин. Такая же знаковая мета в хронологии массового террора и географии ГУЛАГа, как Соловки и Колыма, северные рудники и сибирские лесоповалы, Беломорско-Балтийский канал и канал Москва-Волга.

А до рокового 1937-го были и поголовный красный террор ленинского почина, и 1929 год великого перелома с последующими голодоморами на Украине и в Казахстане, в Поволжье, на Дону, на Северном Кавказе.

По существу те же лагерные, даром что без конвоя, бараки – в лучшем случае бараки! – на великих стройках сталинских пятилеток в четыре года, где – помните натужливо бодряческое? – бездомный строительный люд лежит вповалку «под старою телегою»:
Свела
промозглость
корчею –
неважный
мокр
уют,
сидят
впотьмах
рабочие
промокший
хлеб
жуют.

Ни через четыре года, ни через сорок лет вымечтанный город-сад они так и не возвели. Соорудили продуваемые ветрами заводские цеха и унылые коробки общаг, вокруг которых сады-парки зацвели только в грезах…

Да, ядерного оружия против гражданского населения других стран СССР не применял. Но зато испытывал последствия его применения на населении собственном. А какое население, если не гражданское, уничтожалось в руинах Гpoзного, который планомерно стирали с лица земли?

Да, Вьетнам на совести США. Но разве он перекрывает афганское позорище, об общемировых уроках которого верно замечено не кем-нибудь, а президентом Путиным пару лет назад на собрании, посвященном памяти «воинов-интернационалистов» из «ограниченного контингента»: «...никто не имеет права вмешиваться в жизнь другой страны, и ни коммунизм, ни демократию, ни рынок нельзя насаждать силовыми решениями, невозможно ввести это на броне танков и нельзя оправдать никакими идеологическими соображениями».

Золотые слова! Прозвучать бы им не годы спустя, а в разгар развязанного кровопролития – из уст пусть не президента еще, но уже человека, идущего во власть!..

Что же до нацизма, которого у нас не было, то с ним бабушка надвое сказала. Был сталинизм, и его нам хватало в переизбытке. Ибо, даже не признавая, что Гитлер и Сталин – перефразируем хрестоматийную поэтическую строку – «близнецы-братья» и оба «матери-истории» омерзительны, никуда не уйти от позорного ответа: с кем, как не с нацизмом, замышлялись и вынашивались преступные планы передела мира, скрепленные сговором большевистского СССР и фашистский Германии!...

А антисемитский шабаш последнего сталинского года? А новочеркасский расстрел в пору хрущевской оттепели? А «танки идут по Праге» на рассвете брежневского застоя? А сумасбродная готовность ввести те же танки в Польшу, дабы раздавить оппозиционную «Солидарность»? Как ни крутите, а нам, россиянам, есть в чем виниться и каяться. С лихвой есть. И потому, обязывая других почаще глядеться в зеркало, не станем и сами от него отворачиваться…

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

«ВОЙНА И МИР» ХХ ВЕКА

Tue, 27 Nov 2007 11:44:00 GMT

(Слово о Василии Гроссмане, написанное к вечеру памяти писателя в театре «У Никитских ворот» 26 ноября 2007 года)

Вспоминаются литературные мечтания послевоенных лет: когда, наконец, будет написана новая «Война и мир»? И кто ее напишет?

Илья Эренбург, участвуя в этих мечтаниях, предположил: будущий создатель «Войны и мира» носил лейтенантскую шинель, командовал взводом или ротой.

Не помню, кто из писателей, кажется Григорий Бакланов, к тому времени выступивший с этапной в военной прозе повестью «Пядь земли», отрезвляюще усомнился, охлаждая пылких мечтателей: признаемся, положа руку на сердце, так ли уж нетерпеливо мы ждем появления честной, правдивой, крупномасштабной эпопеи о нашей войне и о нашем мире? Не случится вдруг так, что, явись она в самом деле, мы ее не узнаем и скорее всего не возрадуемся, не возликуем? Потому что не захотим узнать и возрадоваться…

Действительно: первая книга чаемой эпопеи была уже создана, но писательских подступов к «Войне миру» в ней не различили. Мало того: роман «За правое дело», выстраданный писателем, который всю войну не оставлял пера военного корреспондента, встретили со злобным, яростным остервенением. Более других в нем преуспели антисемитская бездарь Михаил Бубеннов и литературный генсек Александр Фадеев. Первый и в мир иной отошел несгибаемо твердокаменным юдофобом. Второй был готов к покаянию и даже просил у ошельмованного Василий Гроссмана прощения. Но романист, уже писавший «Жизнь и судьбу», не простил и покаяния не принял.

Нет, право, надобности распространяться много о том, как встретила советская власть этот роман. Встретила так, как и должна была встретить по определению. Именно на нем она опробовала новый палаческий способ расправы с неугодными писателями. Скажем об этом дневниковой записью в «Рабочих тетрадях» Александра Твардовского, воспринимавшего аресты авторских рукописей апогеем послесталинского насилия над литературой. «Те, кто арестуют рукописи романов и т.п., полагают, должно быть, что это куда как гуманно»: не писателя изолируют, «как в грубые времена, а только то «вредоносное» (вредоносное в красноречивых кавычках! – В.О.), что от него исходит. Конечно, если считать, что душа менее принадлежит автору, чем тело, то они правы. Но Гроссмана это свело преждевременно в могилу…»

Чуткая душа писателя подверглась столь изощренной, садистской пытке, фактически убийству потому, что в рожденных ею идеях и образах власть панически распознала угрозу своему безопасному существованию. Угрозу вперед на двести лет, как подсчитал главный идеолог тогдашнего режима Суслов.

Еще бы не признать опасной безупречную правду войны, эпически воплощенную не только в собственно сталинградских батальных картинах, но во всей многомерной панораме народной жизни, будь то Москва, запасная столица Куйбышев или город эвакуации Казань. Как-то в самом начале войны, в роковом 1941 году Василий Гроссман переписал в свой военный блокнот характерную фразу, какую вычитал в передовице фронтовой газеты: «Сильно потрепанный враг продолжал трусливо наступать». Страна заливалась кровью, изнемогала, напрягалась на крайнем пределе возможностей и сил, а ее неуклюже взбадривали успокоительной ложью, через завалы которой упорно пробивались мастера литературы. Василий Гроссман был среди немногих пробившихся…

А невосполнимая, неоплатная цена сталинградской победы, как вообще победы в войне, донесенная, приближенная романом?!...А масштабы жертв, положенных на ее алтарь?!...А запредельное народное самопожертвование на фронте и по обе стороны фронта, будь то на оккупированной части страны или в ее изнуренном тылу, из которого выкачивались не одни человеческие, но любые жизнедеятельные ресурсы?!...

Василий Гроссман не был ни единственным, ни первым, кто прорывался и прорвался к трагедиям общенародных бедствий, лишений и жертв. Но он стал первым в тогдашней советской литературе, кто воедино связал их с предшествовавшим войне голодомором, спровоцированным коллективизацией. И первым, кто бесстрашно прозрел и талантливо воплотил типологическое тождество, похожесть, близость двух тоталитарных систем – нацистской и большевистской, персонифицированных фигурами немецкого фюрера и советского генералиссимуса. Такое прозрение, такое воплощение остались не только в нашей отечественной, но во всей мировой литературе тем художественным открытием, которое напрочно срослось с именем Василия Гроссмана.

Это гроссмановское первооткрытие вплотную приближено нам яркими сценами гитлеровских конвейеров смерти и сталинского ГУЛАГа, где равно стирается зыбкая граница между лагерем и нелагерем, свободой и несвободой. То же – мастерски, на трагедийном накале выписанные сцены еврейского геноцида, кровавых преступлений Холокоста.

Действие романа завершается сюжетно до послевоенной массовой кампании «борьбы» с безродными космополитами-антипатриотами, до последнего присталинского безумия по «делу» убийц в белых халатах. Но их смрадное, умертвляющее дыхание предвосхищено политикой государственного антисемитизма, чьи директивные установки также раскрыты в сюжетных коллизиях широкоохватной эпопеи.

Всё вместе взятое – многоразветвленные, но взаимосвязанные, тесно состыкованные грани крупномасштабной народной мысли о войне. Само собой разумеется, что господствующему режиму она торчала костью в горле. И торчит по сей день для всех, кто ностальгирует по советской власти, прикрываясь демагогически лозунгами демократии с эпитетами – то управляемой, то стабильной, то суверенной…

Всего один пример из многих возможных. Каприз причудливой памяти бывшего ректора Литературного института Сергея Есина не удержать романа «Жизнь и судьба» в течении тех полутора десятка лет, что истекли после его обнародования в родном отечестве. Даром что о нем «такие были отзывы!» - восклицает он в «дневнике ректора», изданном недавней книгой «Далекое как близкое» (М., 2006). И, сводя групповые счеты задним числом, что само по себе не ахти как благородно, достойно нравственно, сурово корит покойного Александра Борщаговского как раз за то, что тот был одним их тех, кто уподобил «Жизнь и судьбу» «Войне и миру». Бестактное уподобление, внушает автор дневника. Потому бестактное, что «очень много…Гроссман уделяет внимания еврейству. Это у них действительно зудит».

Обыгрывая нарочито уничижительный глагол, какой употребил автор для порицания писателя и его романа, замечу: если неослабная память о миллионах жертв Холокоста «зудела» в памяти Василия Гроссмана, то это свидетельствовало о высоте и всеобъемности его неизбирательного гуманизма. Совсем иной природы спесиво великодержавный, национал-патриотистский «зуд», каким отзывается «Жизнь и судьба» в восприятии ниспровергателей великого романа.

Впрочем, если вдуматься поглубже, а и это выходит не в укор, на что они делают ставку, а в похвалу повествованию. Как эпопее о нашей войне и о нашем мире на трагедийных срезах ХХ века….

ПОХАБНИК И БЕЗДАРЬ ПОСТАВЛЕН У РУЛЯ

Wed, 10 Oct 2007 14:33:15 GMT

(Неспокойно в белорусском королевстве*)

Эка невидаль — из милиции в литературу! Наша Александра Маринина тоже оттуда и тоже туда. Но в отличие от белорусского коллеги на этом недогадливо и остановилась. Не то Николай Чергинец: став писателем, пошел дальше.

Прямиком в политику и во власть. Он член президиума и председатель постоянной комиссии Совета Республики Национального собрания Республики Беларусь по международным делам и национальной безопасности. И еще председатель комиссии по вопросам внешней политики Парламентского собрания Союза Беларуси и России. И ко всему в придачу председатель Союза писателей Беларуси, новообразованного в пику Союзу белорусских писателей, который несколько последних дет успешно возглавляет Алесь Пашкевич.

К Союзу писателей Беларуси (СПБ) благоволят лично президент-батька Лукашенко и соответственно его верноподданная администрация. Опальный Союз белорусских писателей (СПБ) выставлен из писательского Дома литератора на улицу (ситуация, знакомая по Союзу писателей Москвы, не так ли?), у него отобрали и газету, и журналы.

Новоназначенный лидер новообразованного СПБ видит и свою личную, и его общественную миссию в том, чтобы «возродить идеи и традиции Янки Купады и Якуба Колоса», злонамеренно прерванные. Перед лицом этой крупномасштабной задачи Николай Чергинец не просто председатель писательского объединения, но законодатель литературного вкуса.

Об уровне же вкуса позволяет судить одна из первых инициатив – затеянный пересмотр школьной программы по русской литературе, дабы включить в нее нетленки членов СПБ, пишущих по-русски (сам председатель – тоже русскоязычный автор), за счет устранения из хрестоматий тех писателей (Бунина, Набокова, Булгакова, Платонова), которые, отвергая советскую власть, умышленно не писали методом социалистического реализма. Таков уровень интеллектуальный.

Что же до уровня художественного, то его ясней ясного демонстрируют сочинения председателя. Как упоенно рекламирует себя Николай Чергинец, он «пишет быстро», одновременно работает над тремя-четырьмя книгами сразу.

«При таких стахановских темпах недосуг углубляться в психологию персонажей, заботиться об убедительности мотивов их поведения и поступков. Образы и сюжеты перекочевывают из книги в книгу. Разве что антураж варьируется», – логично комментирует самохвальство сочинителя белорусская газета «Народная воля».

И мотивирует комментарий обширными выдержками из романа «Тайна Овального кабинета», вышедшего не где попало, а в государственном издательстве «Мастацкая лiтаратура». Мастацкая – значит художественная…

Прибегая ж тому же убедительному приему, повторю и я некоторые из выдержек, но воспроизведу их в усеченных вариантах из разных соображений, в том числе этических. Но и при этом начну прежде всего с того, что принесу искренние извинения за невольное обилие скабрезностей, доходящих до похабства. Даром что не я их придумал.

Все они строго цитатны и до меня обнародованы дважды: сначала в романе, потом в выписках из него, приложенных в газете «Народная воля» к блистательней статье «Какие тайны раскрыл Николай Чергинец в «оральном кабинете»? (Обозревая произведения председателя Союза писателей Беларуси)». Так что я – третий.

Но все равно неловко: что ни цитата, то мерзость. За вынужденно процитированные мерзости и приходится извиняться, коль скоро председатель-автор не посчитал это нужным.

Итак: Вашингтон, Белый дом, Овальный, он же оральный кабинет. Легко узнаваемый Президент США, прозрачно зашифрованный под Джона Макоули, и преданный ему друг-сенатор Дейл от штата Арканзас, доверенный по делам амурным.

« – Помнишь ли ты такую Монику Левин?
– А в чем дело?
– Я тебе не раз говорил, что когда твои мозги при виде смазливой бабы перемещаются из головы в член, то это может обернуться проблемой. Помнишь?
– Перестань, Дейл, – попробовал отшутиться Президент, – мы с тобой в этих гонках по вертикали шли рядом – ноздря в ноздрю.
– В том-то и дело, что, к счастью, я не стал Президентом. А тебе, поверь, твое плавание в море секса может аукнуться в любой момент.
– Ну, раньше, дружище, ты меня называл капитаном дальнего плавания в сексуальном океане, – рассмеялся Президент, но буквально через несколько секунд сделался серьезным и спросил: – В чем дело, Дейл? Выкладывай!
– Эта сучка хочет рассказать, какой у тебя на вкус член.
– Кому рассказать, тебе?
– Перестань шутить, Джон! Это весьма серьезно. Серьезнее тех мелких попыток отдельных дамочек в штате Арканзас, которые пытались привязать тебя к своим колготкам. Стоит этой Монике только раскрыть свой рот, состоящий не только из перламутровых зубов и пухлых губ, но еще и с запасом слов, и сообщить о твоих штанах, где водится далеко не маленький член, как вопрос об имидже Президента встанет ребром. (...)

– Ну, знаешь, мой член не щупалец гигантского спрута. Эта пышка оказалась довольно пронырливой. Но как бы там ни было, ты прав в том, что ситуация обострится сразу же, мне придется вести борьбу за свой имидж на два фронта.

Президент привычно почесал затылок.
– Ты имеешь в виду Люси Бриттон?
– И ее тоже. Хотя бы ее.(...)
– Люси Бриттон? Я знал несколько твоих пассий, но ее – нет.
– Ну а сейчас – тебе удалось выяснить, кто она и что ей надо?
– По-моему, она не мечтает переспать с тобой, но она хорошо запомнила твой член и сейчас пытается доказать, что его лицезрение оставило впечатление на всю жизнь, она считает, что это ее оскорбило. Несколько лет она находилась под впечатлением увиденного, и вот, когда ты уже давно Президент, она считает, что пережитое тогда стоит не мало сотен тысяч долларов.
– Может, она хочет, чтобы мой хрен был изображен на каждой из купюр?
– Как бы там ни было, появление на волне скандала Левин грозит очень большими неприятностями, грязь, которую трудно будет смыть не только с твоего члена, но и с репутации. Имидж Президента – это нечто большее, чем репутация просто мужчины. (…)

Попрощавшись, сенатор вышел из кабинета. Президент сел на свое место и задумчиво посмотрел на листок бумаги, где недавно он записывал «за» и «против» войны с Ираком. Приблизил бумагу и в столбце «за» дописал: «Укрепление имиджа Президента».

Вслед за сенатором Дэйлом в действие включается упомянутая им Люси Бриттон с товарками:

« – И что дальше, удовлетворила ты его желание? – спросила Элеонора.
– Еще чего! Я оттолкнула его, и, он, запутавшись в своих штанах, грохнулся голой задницей на пол, а я подбежала к дверям и выскочила из номера.
– Он не гнался за вами? – спросила Барбара. (Намек на Барбару Буш? – В.О.)
– Нет.
– А позже не пытался переговорить с вами, извиниться?
– Нет.
– И вы целых пять лет молчали?
– Молчала бы и сейчас, если б он не стал Президентом моей страны! (…)
– Скажите, а кто бы мог подтвердить то, что вы были у него в номере?
– Не знаю... Точнее, никто.
– Что-нибудь из одежды он не порвал, каких-либо царапин на тела не оставил?
– Нет. Я же сказала, единственное, что он сделал, это спустил брюки и трусы и обнажил свой член.

– Да... протяжно произнесла, вставая, Барбара, – кроме члена других доказательств нет. Вы же, конечно, если б вам продемонстрировали несколько членов, опознали бы тот, который принадлежит ему?

– Как это? – недоверчиво посмотрела Люси на Барбару. – Как мне можно продемонстрировать члены?
– Очень просто. Несколько мужчин выстраиваются за ширмой, а их члены выставляются в специальное отверстие для обозрения.
– Но как же я опознаю его член? Мне кажется, они все одинаковые, разве что по размеру…»

После несообразительной Люси и сметливой, юридически подкованной Барбары появляется Сара – и тут не обошлось без юдофобии! – законная жена Президента. Она

«...была не только симпатичной, с коротко подстриженными светлыми прядями волос и голубыми глазами, но и деловой, а в семье – жесткой женой. Если на людях, в обществе все присутствующие видели ее улыбку и внимание к супругу, то в домашних условиях, когда они с мужем были одни, Сара совершенно изменялась. Речь становилась критической и злобной. Чувствовалось, она была не против хорошего скандала. Она не стеснялась в выражениях. (...) "«Эта миссис рассмотрела только за одну или несколько встреч твой член лучше, чем я за столько лет совместной жизни!», «Я вижу – ты свой член демонстрировал подругам больше, чем мне», «Как они его тебе не откусили?»"

Наконец, Майкл, приближенный к Президенту ответственный чиновник в Белом доме и по совместительству любовник Сары:

«Из Белого дома меня, конечно, попрут. Но сначала затаскают эти молодчики с бритыми затылками из спецслужб. Им же, естественно, интересно будет узнать, какие секреты я выведал, пытая Сару своим членом, о чем мы говорили между стонами и визгами. Что я им скажу? Да и они мне не поверят, повесят за яйца и будут уговаривать сознаться. Вот влип! Что же придумать?!»

Придумает, наверняка придумает! Недаром же спроворенное романное чтиво именуется не просто детективом, а политическим детективом: такой видит Николай Чергинец закордонную политику и такими представляет себе американских политиков...

Клянусь: мне б и в голову не пришло ворошить почти годовой давности газету «Народная воля» со статьей о творчестве Николая Чергинца и цитатным приложением к ней, если бы мою память не всколыхнула «Литературная газета» от 5-11 сентября с четырехполосным вкладышем «Лад», названным белорусско-российской газетой, что издается по совместному проекту «ЛГ» и Постоянного Комитета Союзного государства.

Подвалы на первой и второй полосах этого выпуска отданы оперативному интервью с председателем СПБ. Развивая излюбленные мотивы своих прежних вещаний, он триумфально декларирует, что возглавляемый им Союз существует единственно ради того, чтобы, не зарясь на «определенные награды, квартиры, звания» (они сами собой приложатся!), ускоренно приближать «большое будущее» родной литературы, о котором оппозиционно ангажированные предшественники по Союзу белорусских писателей и Белорусскому ПЕН-центру и думать не думали, поскольку по уши погрузились в «политическую антигосударственную деятельность», злокозненно заняли «антиправительственную, антипрезидентскую позицию».

Не то нынешние функционеры от СПБ, захватившие их столы в Доме литератора: истые «слуги литературы», они призваны ограждать от «оголтелых, совершенно несправедливых, клеветнических» наветов недругов белорусские и русские таланты независимо от того, «на каком языке писатель будет писать».

Те и другие таланты персонифицированы перечнем в добрый десяток прозаиков и поэтов, которые, правда, всерьез никому неведомы.

«Некоторые из них ведь еще на должном уровне не оценены читателем, обществом», – проговаривается ненароком и сам автор интервью, до судьбоносного появления которого будто бы и не было в Беларуси ни Алеся Адамовича, ни Василя Быкова, ни Янки Брыля. Сказано же: до создания пропрезидентского СПБ и назначения его рулевым Николая Чергинца белорусская литература на обоих языках пребывала «в состоянии, похожем на стагнацию».

А из стагнации не выйти методом лучше меньше, да лучше. Все решит не качество, а количество. «Чем больше будет появляться новых произведений, тем быстрее появятся великие произведения. Чем больше у нас будет писателей, тем быстрее у нас появятся великие писатели».

Тем более великие, что эталонными образцами председательской прозы СПБ задает отныне куда как ясные и четкие ориентиры движения вперед и выше. Не случайно половину интервью в «Ладе» занимаем саморекламный рассказ Николая Чергинца о том, как популярны его книги в Беларуси и вне ее.

Здесь повод снова сослаться на общественное мнение, высказанное газетой «Народная воля»: ее типовой диагноз верен на многие и разные времена. «Нечто подобное происходило в Германии в 30-е годы минувшего столетия. После того, как культурная элита страны либо, спасаясь, уехала за границу, либо оказалась во внутренней эмиграции, «второй эшелон» занял освободившееся пространство, выбился в первые ряды».

Дерзну, однако, уточнить уважаемую «Народную волю»: зачислять Николая Чергинца даже во второй литературный ряд – непомерно высокая для него честь...

* Такой подзаголовок повторяет названия нескольких публикаций 2000-2005 гг. в газете Союза писателей Москвы «Литературные вести». Но что делать, если действительность Беларуси по прежнему не скупится на повторения?

ЗАВРАВШИЙСЯ ПРАВДОЛЮБЕЦ

Tue, 18 Sep 2007 10:13:36 GMT

(Реплика Литературной Газете)

Политические пристрасти-страсти, симпатии и антипатии Сергея Кара-Мурзы куда как определенны. Частый и, надо полагать, любимый автор Литературной Газеты, он из статьи в статью упоенно демонстрирует клиническую неприязнь к перестроечным и постперестроечным демократам-либералам и неколебимую бурнопламенную любовь к коммунистам как олицетворению вожделенной советской власти. Казалось бы, что за недолга: любишь - не любишь, так и люби или не люби в свое удовольствие. Но зачем криком кричать?

Не тут-то было: кричит. И последняя по времени публикации – колонка «Жить не по лжи?» (ЛГ № 36 от 12-17 сентября 2007 г.) – очередной заполошный, истеричный крик. О «праве на ложь», которое якобы присвоило себе по дурному примеру покойного А.Н. Яковлева российская либерально-демократическая элита. Ей благосклонно внимает сплошь продажно-соглашательская интеллигенция, неразумно позволяющая лжецам «прикрываться научными титулами. А ведь для ученого норма - сообщать лишь то, что он считает достоверным, независимо от «пользы дела». Возможны ошибки ученого, но недопустима ложь. В науке работник, подтасовавший данные, моментально изгоняется». Так ли уж, напомню, моментально? Для липового академика Лысенко этот момент длился всю его лженаучную жизнь…

Все процитированное нагорожено ради того единственно, чтобы, вспомнив давнюю телепередачу с участием академика А.Н. Яковлева, поймать его на нескольких неверных цифрах, характеризующих экономику России столыпинских времен и последнего мирного 1913 года. Спор о цифрах предоставим специалистам-экономистам. Но даже если они решат, что прав не А.Н Яковлев, а С. Кара-Мурза, то это еще не повод утверждать, обобщая, будто «обман стал социальной нормой реформаторской элиты России». Тем паче не повод, что, трубно ратуя за объективную полную, открытую «фактическую информацию, в том числе количественную», неистовый правдолюбец сам нагородил лжи с три короба.

«…В 1991 г., - например, заявляет он, не моргнув глазом, - никакой «голодухи» в стране не было, - она возникла именно после отпуска цен» лишь год спустя, в результате «шоковой терапии» Егора Гайдара, когда «мясо и масло, вчера доступные всем (недоуменный курсив мой, - ВО), теперь «высвобождаются» для состоятельной части общества».

Побойтесь Бога, коллега! А также тех, у кого в урок и пример вам не отшибло память! Что, по Вашему, люди не помнят, что в благословенные для Вас 1990-1991 годы заплесневелые плавленые сырки становились редким деликатесом, входившим в набор продуктов, какие нам выдавали в спецзаказах по спискам, фактически заменявшим карточки? Напрочь забыли, как Тверь и Ярославль, Калуга и Кострома, будто в годы агонии развитого социализма и вопреки бодрячески принятой «Продовольственной программе», продолжали наводнять Москву в происках тех самых масла и мяса, которых и в столичных магазинах уже не хватало? О провинции на том кризисно-тупиковом рубеже и говорить не пристало. Собственными глазами видел объявление в гастрономе Архангельска: молоко продается только для малолетних детей и лишь по справкам поликлиник. И это на родине холмогорских коров заливавших пол-России! Точно также своими глазами видел в Санкт-Петербурге на Невском сатирический плакат: «Куплю чего-нибудь поесть!»…

Приведу комичный эпизод, который привелось наблюдать тоже задолго до премьерства Егора Гайдара и его «отпуска цен». Стою в огромной на полторы сотни человек очереди в магазин по месту жительства. Полки пусты, но по спискам инженеров, ветеранов и участников войны, составленным окрестными домоуправлениями, отоваривают наборами продуктов с пресловутыми плавлеными сырками на лакомство. Видя, что очередь часа на полтора, дабы не терять время попусту, читаю. И раздражаюсь от неумолчного журчания голосов двух кумушек сзади. У одной дочь в Германии. Мать у нее только что гостила. Теперь делится впечатлениями:
- Нет, не понравилось мне, как живут. Плохо живут. Ветчину дают расфасованную, а она нарезана тоненько-тоненько. Я уж привыкла по-нашему: если класть на бутерброд, так целыми ломтями.
- И часто вы ветчину ломтями едите? – не выдерживаю я.
- А вы не вмешивайтесь! - слышу осуждающий ответ.
Вдумайтесь: ни где-нибудь «имел быть» анекдотический эпизод, а в длиннющей очереди за скудным пайком-заказом по спискам…

Не на таких ли зашоренных патриотисток рассчитывает свои байки ратоборец за правду и только правду Сергей Кара-Мурза?

ВЕЛИК, НО НЕ НАСТОЛЬКО

Thu, 13 Sep 2007 07:09:10 GMT

(Реплика юбиляру)

Как остроумно заметила Ирина Петровская в очередном недельном телеобзоре («Известинская «ТВ-неделя» от 10-16 сентября 2007 года), Иосиф Кобзон «конечно, великий человек, но все же не настолько, чтобы сразу два государственных канала транслировали один и тот же концерт». Речь шла об объявленных на 14 сентября одновременных трансляциях по первому и российскому каналам юбилейного - в ознаменование 70-летия – концерта.

Что до меня, то я повторил бы уместную остроту и о первоканальной, непосредственно в день юбилея 11 сентября передаче «Вечная жизнь Иосифа Кобзона», предварительно разрекламированной таким магнитно-завлекающим образом: «о малоизвестных подробностях его творческой и личной жизни, его отношении к друзьям и близким, любимой еде и одежде рассказывают жена народного артиста СССР Нелли Кобзон, дети – Андрей и Наталья Кобзон (внучки тоже задействованы, но в любви к деду они по малолетству не изъясняются, их только обильно показывают, - В.О.), теща Полина Дризина, друг Левон Оганезов. И, конечно, своими тайнами поделится сам Иосиф Давыдович».

Насчет «тайн», однако, не обольщайтесь. Их не было, если разуметь под ними ожидаемые тайны творческой мастерской или, как говорят еще, лаборатории мастера. Ни народный артист, ни его родные и друзья и сами близко не подошли к ним, и телезрителей не подпустили. Походя упомянули о концертах перед «ограниченном контингентом» советских войск, но что испытывал, выступая перед обреченными на заклание Иосиф Кобзон, что думал об Афгане тогда и как думает теперь, - оставлено за кадром. То же - действительно самоотверженный мужественный поступок: вызволение детей-заложников из театрального центра на Дубровке. Но ценой какого внутреннего напряжения он дался, что чувствовал и думал певец, идя под прицелом террористов и общаясь с ними, - сокрыто за семью печатями. И вообще ни единого слова о БАМе и Чернобыле, где он тоже концертировал.

Зато куда как обстоятельно о браках, предшествовавших появлению Нелли: ничего-де не утаю от вас, любопытствующих. Тут же нам и изобильный дом, и стол в доме, полный яств. И гардероб нараспашку: смотрите, завидуйте…Невольно подумалось: а не психологический ли это комплекс, именуемый в народе «из грязи да в князи»? Еще бы: и родился в предвоенной бедности, и рос в войну и после войны в нищете, а вот теперь нате вам, - не всем прочим смертным чета…

Так это или не так – в точности неведомо. Но допустимо как возможная версия.

Выстраивать же версии побуждает бесцеремонность телевторжения в «жизнь семейственную», неприкосновенность которой куда как твердо ограждал, оборонял еще Пушкин. И сторонних соглядатаев не пускал, и сам налево-направо не распространялся. На то оно и интимное, сокровенное, чтобы не разменивать на ширпотреб, не выставлять на показ, на всеобщее досужее обозрение. Так исстари свойственно считать истинно великим и даже не совсем великим, если они достаточно интеллигентны.

А посему не только с ТВ спрос за нынешнюю повальную моду на демонстрации «личной жизни». Не демонстрировало бы с таким упоением и азартом, если б этому не потворствовали герои подобных телешоу. За ними и подглядывать в замочные скважины нет надобности: в наваждениях саморекламного тщеславия сами распахивают все двери настежь…

«Кобзон – не просто живой монумент отечественной эстрады, это субстанция нашей истории и одновременно один из ее мифов», - писали «Известия» о прославляемом юбиляре как раз в календарный день юбилея. Передача о его «личной жизни» - заметный вклад в мифотворчество приземленного полета.

«РАЗМЫШЛИЗМЫ АЛЕКСАНДРЫ МАРИНИНОЙ»

Fri, 29 Jun 2007 09:03:57 GMT

(Реплика газете «Известия»)

Когда Александра Маринина еще только входила в беллетрическую моду, она держалась здравых суждений о собственных более чем скромных возможностях. Говорила, что знает свою малую нишу и на большую не претендует.

Но так было лишь поначалу. С ростом изданий и тиражей росли и аппетиты-амбиции самомнения, которые подпитывались рекламным и саморекламным бумом. Так, довелось узнать, что сочиняет А.Маринина не для литературных критиков, которые высокомерно пренебрегают ею, а для простых читателей, которые ее охотно раскупают. Над низкопробным вкусом массового спроса ни сама А.Маринина, ни ее оплаченные апологеты, разумеется, не задумывались. А если и задумывались, то не считали его низкопробным.

Дальше – больше. Сегодня уже и до того дошло, что некогда солидные «Известия» (см. №102 от 15 июня) почтительно величают А.Маринину «классиком отечественного детектива» и в ажиотаже ее 50-летия отводят на юбилейное интервью с нею увесистый четырехколонник.

В этом не было бы, наверное, беды, если б интервью содержало мало-мальски разумные, достойные профессионального интереса рассуждения классика и о художественном мастерстве, и о жизни вообще. Но чего нет, того нет. Ни лабораторных тайн творчества, ни откровений житейских.

Какие тайны, если, по простодушному признанию А.Марининой, она и понятия не имеет о писательском вдохновении, озарении, прозрениях? «Это всё бредни, которые придумывают люди, желающие, чтобы их считали творческими, богемными, необыкновенными». И какие откровения, если авторские «размышлизмы» не идут дальше разделения человечества по животно-половому признаку? «Женщины в большинстве своем – кошки, а мужчины – собаки. Собака привыкает к человеку, а кошка к месту».

Допуская, что подобное «кошкино» разумение искусства и действительности устраивает редакцию, не стану перечить ее нынешним приоритетам. Но не пустяшный вопрос к отделу культуры «Известий», не столь давно солидному и авторитетному:

Всего неделю спустя после 50-летия А.Марининой газета отмечала 75-летие со дня рождения действительного классика отечественной литературы Роберта Рождественского. Развернутая беседа с его вдовой – литературным критиком Аллой Киреевой заняла на полосе ровно столько места, сколько юбилейное славословие классика детектива. Неужели для газеты обе даты равнозначны, обе фигуры равноценны, оба явления равномасштабны?

Если и впрямь так, то снижать критерии дальше некуда…

НЕПАМЯТЬ (Реплика «Литературной газете»)

Fri, 27 Apr 2007 15:36:05 GMT

Признаюсь: уступчивая позиция по Нагорному Карабаху, какую в напряженных поисках разумных компромиссов занял первый Президент Республики Армения Левон Тер-Петросян незадолго до добровольной (и, добавил бы я, благородной) отставки, поначалу казалась мне непонятной, а потом и вовсе ошибочной. Однако это не повод начисто перечеркивать его ведущее место и ключевую роль в достижении и становлении армянской независимости, высвобождении из-под советского тоталитаризма. Не будем поэтому следовать дурному примеру собственного корреспондента «Литературной газеты» Всеволода Марьяна (см. №15 от 11-17 апреля). «Мне до сих пор непонятно, - рассуждает он, - как этот мудрый народ доверил свою судьбу в столь переломный момент человеку с жизненным и организаторским опытом старшего научного сотрудника, специализирующегося по истории давным-давно исчезнувшего государства Ассирия. И позволил ему вручить управление страной персонам, известным ранее завсегдатаям ереванских кофеен. За несколько лет они превратили Армению в одну из самых нищих стран мира. Привели замерзающий народ к вырубке четверти всех лесов Армении. Превратили недавно еще один из самых красивых и цветущих городов – Ереван – в вымирающий населенный пункт, утопающий в грязи и мусоре».

Наигранное недоумение собственного корреспондента вызывает у меня нетеатрализованный протест. Негоже быть таким беспамятным. Президентство Левона Тер-Петросяна никакие США армянам не навязывали, народ голосовал за него по собственному волеизъявлению… Ученый, авторитетный специалист по древней Ассирии был одним из лидеров Карабахского национально-освободительного движения, за что заплатил арестом и тюрьмой. На моих глазах Сильва Капутикян специально приезжала на учредительный съезд «Мемориала», чтобы переговорить с А.Д.Сахаровым об участи репрессированных… Последствия жестокой блокады Армении, в условиях которой Ереван действительно голодал, замерзал, утопал в грязи, были злонамеренным результатом ненекомпетентности Президента и его окружения, а провокационной противоармянской политики Азербайджана. На его территории - разве не надругательство над гуманизмом, - не кощунство? – варварски разграбливались поезда под Красным Крестом – с медикаментами и продуктами, одеждой и палатками, другой гуманитарной помощью, по крохам собранной для разрушенного землетрясением Спитака. Об этом, уместно вспомнить, с волнением, несбитым шумными выкриками Валентина Распутина и других (самолично видел и слышал!) рассказывал Михаил Дудин на одном из последних пленумов Правления агонизирующего Союза Писателей СССР… И наконец: в то время, когда Ереван мерз в неотопляемых домах, в доме Президента – я сам тому очевидец – было не теплее. Однажды и вовсе сидели в свитерах и верхних куртках, постукивая озябшими ногами…

Надо ли продолжать? Могу еще рассказать о многом. Но кому и без того неясно, что забывчивость собственного корреспондента «ЛГ» не к профессиональной журналистской чести?..

В защиту Хиллари Клинтон (Реплика газете «Известия»)

Fri, 27 Apr 2007 15:31:25 GMT

Если б она избиралась куда-нибудь у нас, я, скорее всего, голосовал бы против. Хватит с меня эмансипированных политикес отечественного разлива – Любовь Слиски, Натальи Нарочницкой и разных прочих. Все они, как позабытые ныне Светлана Горячева да Сажи Умалатова, чьи тусклые, невзрачные тени мельтешнули на звездном фоне Галины Старовойтовой, до интеллектуального, духовного, политического уровня которой не дотягивала и Ирина Хакамада. Но недавний выпад против Хиллари Клинтон газеты «Известия» (№66 от 16 апреля) побуждает заступиться и за нее.

Чем же она согрешила, если верить газете? Тем, что поддержала инициативное предложение американского демократа-конгрессмена учредить медаль «За победу в холодной войне». То ли будет такая медаль, то ли нет – бабушка надвое сказала. Но идея ее уже воспринята загодя как враждебная России. Разве не коварный происк, если предлагаемой медалью станут награждаться все военнослужащие и государственные чиновники?

Потом, правда, выясняется, что не все скопом, а лишь те, кто служил в армии или работал в госструктурах в хронологически строго обозначенное время: с 1945 по декабрь 1991 года. Т.е. в те именно 47 лет, которые у нас в России относят к эпохе тоталитаризма, включающей и послевоенные годы сталинских репрессий, в том числе антисемитских. Разве не сама Россия устами своего Президента Б.Н.Ельцина и его восприемника В.В. Путина, выступавших от имени нарождавшейся, но так и не родившейся демократии, осудила эти почти полувековые «этапы большого пути», отмежевалась от них? И в чем, таким образом, виновата Хиллари Клинтон, лишь повторившая то, о чем, отнюдь не шепотком, как встарь, на укромных кухнях развитого социализма, а громогласно, в печати, толкуем мы сами? Или осуждение тоталитаризма, отречения от него у нас не всерьез, понарошку, и претендент на американское президентство попросту не разобралась в наших играх, приняла их за чистую монету?

Если и впрямь так, то для искушенного политика промашка действительно непростительная. Но и в таком случае ответственность за нее Хиллари Клинтон несет не одна, а наравне с легковерными заблуждающимися россиянами…..